Наша процессия передвигалась по этому маленькому готическому царству вслед за новоявленным гидом с очень подходящим к месту средневековым именем Жанна. Время от времени она вскидывала вверх свой пестрый зонтик и взывала к нам:

— Arretez-vous, mesdames et messieurs! [11] — и, собрав слушателей в кольцо, принималась вещать.

Я делал вид, что внимательно вслушиваюсь в ее рассказ, позволяя себе многозначительно кивать, а когда Жанна замолкала, нес глубокомысленную отсебятину, взращивая ее из крохотных зерен немногих понятых мной французских слов. Это было несложно, поскольку в ремесле экскурсовода, как и в любом другом деле, главное — уловить принцип, а все остальное относится к импровизации.

— Voila l’eglise Notre-Dame, — скороговоркой объявляла Жанна, после чего переходила на полнейшую для меня тарабарщину.

— Перед вами церковь Богоматери, — прилежно переводил я, — один из красивейших памятников готической архитектуры тринадцатого века, прославленный…

Во время этих псевдоисторических пассажей я с некоторой опаской поглядывал на профессора Айзенштата — мне почему-то казалось, что старый лис знает французский. Но профессор лишь молча и вполне дружелюбно улыбался, всем своим видом поощряя меня к очередному хулиганству.

После двухчасовой прогулки по городу мы остановились у музея Грунинге, где Жанна распрощалась с нами, напоследок прошептав мне на ухо:

— Vous etes un artiste. Traduire sans connaitre le francais — cest le pied! [12]

— И вам того же, — с улыбкой ответил я.

Жанна чмокнула меня в щеку, помахала остальным рукой и удалилась.

— Тебе сегодня везет на поцелуи, — насмешливо заметила Рита.

— Довольно сомнительное везение, — буркнул я в ответ.

— Ты про первый поцелуй или про второй?

— Боюсь, что про третий. Может, меня еще уличная лошадь захочет поцеловать.

— На ее месте я бы тебя лягнула. Ты готов вести экскурсию по музею?

— Хоть десять.

— В таком случае, можешь начинать.

Я величественно откашлялся.

— Медам, месье, — объявил я, — перед нами — известнейший в Брюгге музей изящных искусств Грунинге, история которого восходит к началу восемнадцатого столетия. Подробности — внутри.

Музей был невелик, да и полотен в нем было немного. Я водил нашу группу по малочисленным залам и, испытывая омерзение к себе, предавался гнуснейшему занятию: рассказывал о картинах и мастерах, их создавших. Иначе говоря, всячески мешал людям получать удовольствие от живописи.

— Вы видите перед собой жемчужину музея — «Страшный Суд» кисти Иеронима Босха, — суконным от отвращения языком вещал я. — Алтарный триптих, созданный в начале шестнадцатого века…

— Скажите, Миша, а это действительно знаменитая работа? — перебила меня невысокая полная женщина в очках. В руках она держала блокнот и шариковую ручку.

— Очень, — ответил я.

— И сколько же он, интересно, получил за нее?

От такого изумительного вопроса во мне пропало всяческое раскаянье.

— Нисколько, — сказал я. — Голландец Босх преподнес ее в дар музею Грунинге в знак благодарности за первую выставку, которую ему устроили в Бельгии.

— Очень любопытно, — кивнула дама, записывая в блокнотик свежую информацию.

— Но постойте, — возмущенно вмешался Лилин отец, — вы ведь сами говорили, что музей основан в восемнадцатом веке!

— Говорил, — согласился я.

— А картина написана в шестнадцатом, так?

— Так.

— Тогда как же.

— Благодарность не знает временных границ, — отрезал я. — А теперь перейдем к не менее знаменитой «Мадонне каноника ван дер Пале» кисти Яна ван Эйка.

По левую руку от меня внезапно образовался профессор Айзенштат.

— Миша, — тихо и лукаво произнес он, — а ван Эйк — англичанин?

— Почему англичанин? — удивился я.

— «Ван» — это ведь «один» по-английски?

— Верно, — кивнул я. — А «эйк» по-английски «боль». Мне нравится ход ваших мыслей, профессор.

— Учусь у вас, — с улыбкой парировал профессор Айзенштат.

— Приятно иметь дело с человеком, который, будучи профессором, не стесняется учиться, — с легким поклоном заметил я. — А скажите мне честно, вы ведь, наверно, понимаете по-французски?

— Как вам сказать, Миша… Вообще-то, я читал курс лекций в Сорбонне.

— Понятно, — вздохнул я. — И как вам мои познания во французском?

— Роскошно, — снова улыбнулся Айзенштат. — Они почти не уступают вашим познаниям в истории.

— Я так и думал. Профессор, когда эта бодяга закончится, не хотите выпить со мной по кружке пива?

— Спасибо, Миша, но вынужден отказаться. Я и в молодости был до пива не охотник, а уж в нынешние свои семьдесят шесть. Вот водочки я бы выпил с удовольствием.