Я вспомнил, как в своём прошлом-будущем спрашивал у бабушки, почему одна из деревень в области так странно называется — Коноплянка. Ведь эта трава считается наркотической, её использование — под запретом.

— Так-то да, сейчас под запретом. А раньше народ про наркотики ничего не знал. Даже при Советской власти были совхозы, где выращивали коноплю. Для производства пеньки. Людей, занимающихся этим, называли коноплеводы. Некоторых знатных специалистов даже награждали грамотами, присваивали звания. Так-то! А потом кто-то додумался дурь из неё делать. Вот и пришлось правительству запретить эту траву. И производство пеньки сошло на нет…

Похоже, карпы первыми раскусили это свойство деревенской травки-отравки. Но я пока придержу свои знания об этом. Как бы не всегда ученье и знанья — свет. А вот по поводу ткачества надо бы подумать. На тех станках, которые сейчас в ходу, работать уж очень тяжело. Я сам пробовал, знаю. А тут же этим занимаются во основном женщины. Каково им? И я прямо с реки отправился к Афоне.

Тот, как обычно, смотрел молча в стену, не выражая никаких эмоций, во время всей моей эмоциональной речи. Можно было подумать, что ему всё равно или что он вовсе глухой. Однако я-то знал, что в этой черепушке сейчас идёт активная работа. И через пару часов Афоня выдаст на гора своё новое изобретение.

Так и получилось. Не дождавшись от доморощенного инженера ни словечка, мы с Мариной ушли к себе, поблагодарив Фросю за чай. Зато ранним утром Афоня уже был у меня с чертежами. Не откладывая в дальний угол, я решил сразу же выехать с заказом на железоделательный завод.

С собой было решено взять инженера и Прохора. Собственно, мой управляющий сам напросился, ссылаясь на то, что по пути мы будем проезжать мимо села, где живут его родственники. Хочет, типа, Прохор их переманить к нам в Тукшум. А они — хорошие работники, умелые. Двоюродная тётка уж такая мастерица-кружевница, что диву только можно даваться. А муж её скорняжить мастак.

Я подумал-подумал и согласился, передав на время нашего отсутствия полномочия управляющего мужу Глафиры. Он тоже мужик ловкий, умеет с людьми ладить, и голова у него варит как надо. Правда, Маринка пыталась отговорить меня от поездки. Особенно ей не нравилось то, что я беру с собой Прохора. Но я успокоил её, сказав, что дополнительно возьму ещё пару дружинников. Так что волноваться ей совершенно не о чём.

А вот на её просьбы взять с собой я решительно ответил «Нет!» Ну, как «решительно»? Скорее, я стал мямлить, придумывая на ходу всякие причины, по которым девушка должна остаться дома. Всё утро Маришка дулась на меня и не разговаривала, а потом подкралась сзади и обвила руками шею.

— Гришенька… А у меня для тебя сюрприз!

— Ну, говори.

— У нас с тобой будет ребёнок… — Маришка сделала большие глаза, ожидая от меня бурю восторга.

А я… Я, честно говоря, растерялся. Как бы зачем он, этот ребёнок? Нам что, без него мало забот? Такие планы грандиозные — и всё кобыле… Ну и как я буду справляться без Маринки-то? Я же представляю себе, что начнётся с рождением малыша. Эти сюси-пуси, покакал-не покакал, прыщик там — прыщик сям. Эти мамочки разом глупеют, стоит им только родить кого-то.

Но я собрал в кулак всю свою волю и неимоверным усилием растянул губы в счастливую улыбку.

— Ты правда рад? Ты так же счастлив, как и я? — шепнула Марина мне в ухо.

— Конечно, да, милая, — ответил я как можно ласковее.

Ну, а что мне оставалось делать? Отыграть назад уже не получится, прокол полностью мой, значит, надо принимать случившееся таким, каким оно есть. Как-нибудь выкрутимся. Хорошо, что у меня есть помощники, на которых я могу полностью положиться.

Выехали мы в обед на паровой машине. И всё поначалу шло нормально. Пейзажи менялись за окнами, никаких разбойников мы не встречали на пути. Я даже слегка прикорнул — так успокоительно на меня действовало мерное покачивание вагона. И тут…

Удар по голове был сокрушительным — я мгновенно потерял сознание, успев заметить около себя фигуру Прохора с чем-то серым в руках. Неужели он решился поднять на меня руку? И это после всего того, что я сделал для его семьи и всего посёлка в целом?..

Очнулся я от холода. Одежда была мокрой, меня знобило, голова нещадно болела. Но руки и ноги, вроде бы, были целы. Да и раны на голове после ощупывания я не обнаружил. Видимо, Прохор для удара использовал валенок, утяжелённый камнями. И то хорошо.

Хотя я не понимал, как допустили нападение на меня дружинники и Афоня. Ладно, мой бывший управляющий мог подкупить охрану, — это я допускал, хоть и с большой натяжкой. Но Афоня? Этот альтруист был столь же неподкупен, сколь и прямолинеен. Нет, Афоня не мог такого допустить, ни за какие плюшки-коврижки!

И вот тут-то меня слегка тряхануло от мысли… А ведь и на него могли совершить покушение эти предатели!

Похоже, моё бесчувственное тело сбросили в воду, рассчитывая на то, что я захлебнусь. Но провидение позаботилось обо мне — я спасся. Хотя пока ещё не понимаю, радоваться мне этому или огорчаться. Волнения за судьбу Афанасия также не оставляли меня в покое.