Кабина находилась так высоко от земли, что мне пришлось подцеплять полотно двери стволом автомата, чтобы открыть ее. Дернув ее на себя, я направил внутрь поднятое на вытянутых руках оружие со включенным фонариком, ощупывая лучом света пространство внутри кабины. Не обнаружив никакого движения, кроме обалдевшего от света мотылька, который выпорхнул из железного ящика и унесся в сгущающуюся тьму, я повернулся к Скит, махнул рукой, и мы забрались внутрь кабины по ржавому подобию лесенки из металлического троса и одной ступеньки, держащейся на нем.

Кабина это было единственное место, в котором можно было бы провести ночь. Несмотря на свои огромные размеры, ракетовоз практически не имел внутри себя свободного объема… Исключая, конечно, объем ТПК, но в него мы пролезем даже если очень захотим. А мы еще и не хотим вдобавок. Уж лучше в тесной кабине, чем в гулкой гигантской трубе, которая еще и не закрывается толком. Не говоря уже о том что вряд ли вообще мы сможем проникнуть в нее — крышка ТПК весит хрен знает сколько, может, ее и руками-то не поднять, а все приводы ракетовоза давно уже сгнили.

Несмотря на то, что у грузовика было две кабины, действительно кабиной являлась только одна — та, в которую сейчас залезали мы. Здесь было два места и предполагалось расположить водителя и оператора, а в другой кабине располагался командир боевой машины, обладающий средствами связи и навигации.

Хотя, конечно, сказать «два места» это означало сделать очень серьезный комплимент интерьеру. Два жестких кресла, стоящих одно за другим, причем спинка переднего наполовину отломана и держится на честном слове, вырванный с корнем руль, висящий на пучке проводов, разбитые стекла приборной панели, сорванные со стен, а то и вовсе пропавшие в неизвестном направлении провода и распределительные коробки — все это не навевало приятных мыслей и уж тем более не способствовало атмосфере комфорта. В другой ситуации мы бы сюда, конечно, не полезли ни за какие коврижки, но ночь неумолимо надвигалась и выбора, в общем-то, особенного не было.

Я отрезал все, что смог отрезать, оторвал все, что смог оторвать, и выбросил все это наружу, освободив тем самым еще немного места. Обрывками проводов умудрился подвязаться отломанную спинку кресла так, что ее можно было расположить между сидушками, образуя из них практически лежанку. Места все еще было категорически мало, но уже возможно было улечься вдвоем, прижавшись друг к другу для сохранения тепла, и даже запереться внутри бронированной кабины оставалось возможным благодаря чудом уцелевшим замкам на дверях.

Пока я все это делал, солнце уже практически укатилось за горизонт, поэтому мы забрались в кабину, завесили разбитое лобовое стекло собственными рюкзаками и плитниками, а второе, боковое — закрыли специально обученной бронированной перегородкой. Стича с нами не было — он улетел минут пятнадцать назад, наверное, кормиться. Как-никак сегодняшний свой обед он пожертвовал на восстановление машины Скит. Смышленый же все-таки зверек, просто умереть не встать…

Мы тоже решили перекусить перед сном, и я приладил на свое место импровизированный столик, сделанный из отломанной спинки кресла. Она покрыла все пространство между креслами, превратив их, по сути, в одну плоскость, так что пришлось сидеть «верхом», расставив ноги по бокам получившейся лавки. Разобравшись со «столом», мы достали свои пайки. Скит — уже знакомый бежевый MRE, я же — зеленый картонный кирпич, тоже разовый, который купил еще в Виндзоре.

Скит достала из пайка беспламенный разогреватель, мне же пришлось сгибать таганок из тонкого металла, чтобы положить на него таблетку сухого топлива и разогреть ламистер с мясными тефтелями. Но, едва только на конце спички с шипением заплясало пламя, как Скит вздрогнула, чуть не выронив флягу, из которой наполняла разогреватель, и подняла на меня глаза.

Я, удивленный такой реакцией, показал ей спичку. Она, как завороженная, наблюдала за трепетанием лепестка огня на кончике деревянной щепки и даже, кажется, дыхание затаила. Я позволил спичке догореть до конца и даже аккуратно перехватил ее за сгоревшую часть ради этого, умудрившись не сломать ее. Как только последний огонек угас и превратился в струйку дыма, Скит, лицо которой все еще можно было различить в сгустившейся внутри кабины тьме, моргнула.

— А давай… — тихо начала она. — Погреем твое блюдо вместе с моим. А это потом зажжем. Как свечку.

Я улыбнулся и протянул ей ламистер, а таганок с сухим топливом забрал к себе и принялся ножом, купленным все в том же магазине, кромсать таблетку уротропина на части поменьше. Чтобы можно было подкладывать по чуть-чуть и хватило на подольше.

Когда вода в пакете перестала бурлить, Скит вытащила еду, обжигаясь и тихо матерясь. К тому моменту кабина погрузилась в полнейший мрак и я практически на ощупь зажег первую «свечку» в таганке.

Голубое пламя жадно поглотило кусочек сухого топлива и принялось плясать на нем, заставляя наши тени неровно дергаться на стенах кабины. Скит снова, как тогда, со спичкой, уткнула взгляд в пламя, не забывая при этом орудовать ложкой и хрустеть любимыми овощными крекерами, заменяющими в пайке галеты.

Я управился со своим блюдом быстрее, чем прогорела первая «свечка» и уже успел подкинуть к ней вторую, чтобы она успела заняться раньше, чем огонь погаснет. Скит слегка вздрогнула, когда огонь, придавленный между двумя кусками сухого топлива, уменьшился и затрепетал, будто собирался погаснуть полностью, но, когда этого не произошло — снова расслабилась и одним взмахом ложки доела свой ужин.