Логично? Логично. И даже более чем. Особенно, если предположить, что дознаватель Тиур работает на того же патрона, что и кастелянский помощник. Вот потому-то, наверное, он так и настаивал, чтобы я взял на себя не имевший места грабёж. Грозил, намекал, уговаривал… Решил, вероятно, что после убитых гвардейцев признаться в такой ерунде никому уже не повредит.

Да только не на того напал. Не буду я ни на дознании, ни на суде признаваться в том, что не совершал. А те намёки, что, мол, решение по моему делу уже имеется, пускай оставит себе. Поскольку «нету у вас методов против Кости Сапрыкина»[1]. Одни только косвенные улики и подозрения. А подозрения, как известно, к делу не пришьёшь. Хоть как с ними изгаляйся, а не пришьёшь, и точка… Ну, если, конечно, сам на суде не подставишься и какую-нибудь ерунду по дурости не сморозишь…

[1] Фраза из к/ф «Место встречи изменить нельзя»

Тюрьма Витаграда, как выяснилось, находилась поблизости от дворца королевы. Всего два квартала к югу и главную площадь столицы ещё пересечь.

Соседство, возможно, не самое лучшее, но, с другой стороны, довольно удобное. Всякого бунтовщика-заговорщика можно по-быстрому упаковать и столь же быстро помиловать, если потребуется. И, типа, спрятаться от «народного гнева», если очередной бунтовщик окажется столь удачливым, что ворвётся в святая святых, и прежним властителям придётся срочно бежать из дворца в более безопасное и надёжно укреплённое место.

А в любом крупном городе какое другое здание кроме тюрьмы обладает такими же крепкими стенами, устойчивой системой охраны и ограниченным доступом на территорию?

Да почти никакое.

Даже дворцы королей этим похвастаться не способны. Хотя бы по той причине, что постоянно жить в укреплённой крепости со временем надоедает. И тогда рвы засыпаются, ворота с решётками демонтируются, сторожевые башенки или сносятся, или превращаются в цветники и обсерватории, а в толстых каменных стенах прорубаются широкие проёмы для окон, чтобы владельцы феодальной недвижимости никогда больше не испытывали недостатка в солнечном свете и воздухе.

То, что здешний дворец тоже из переделанных замков, я понял, когда меня вели через площадь. Клумбы, фонтаны, ровно подстриженные кусты, кипарисы и туи, лепнина, стрельчатые высокие окна, виньетки, русты, колонны и портики… И за всем этим проступающая сквозь архитектурную мишуру мощь древних стен, массивная угловатость, нарочитая грубость камней, скрывающихся под гипсовыми финтифлюшками…

Совет жриц Ларанты, он же Верховный суд королевства, заседал в тронном зале. Зал располагался на втором этаже, окна выходили во внутренний дворик.

От парадного входа мы добирались до него по анфиладам и лестницам минут десять, не меньше. Внутреннее убранство дворцовых комнат, как и одежда жителей королевства, изобиловало зелёным. Бархат обоев, атлас драпировок, мрамор полов, обивка диванов и кресел помимо привычной зелени разбавлялись оттенками синего, красного и золотого, что придавало дворцу колорит океанского побережья с пылающей на горизонте зарёй и буйных тропических джунглей, сползающих по песку прямо в волны…

Красоту и изящество обстановки я отмечал машинально, не вдаваясь в детали. Видимо, атмосфера дворца заставляла проделывать это сама по себе, навевая нужные мысли у всякого, кто здесь появлялся. Случайно, по необходимости или по принуждению — не играло никакой роли. Любой оказавшийся во дворце, как я понимаю, по задумке местных «дизайнеров», должен был ощущать душевный подъём, эмоционально наведённую веру, что живущие здесь просто не могут быть злыми и бессердечными. Что Совет жриц Ларанты не ошибается, их суд беспристрастен, а вердикты законны и справедливы…

Заседания по моему делу меня оставили дожидаться в небольшой комнатке для обвиняемых, примыкающей к тронному залу, под охраной четверых стражников. Таких комнат, как стало понятно из их разговоров, здесь было штук пять или шесть. Вероятно, из-за того, что суд высших жриц мог рассматривать сразу несколько дел, и собирать Совет только из-за одного чужестранца никто, конечно, не стал бы.

Ждать мне пришлось около получаса. Затем дверь отворилась, и заглянувший в комнату дознаватель Тиур приказал: «Заводите».

Тронный зал оказался под стать другим помещениям дворцового комплекса, только выглядел пафоснее и богаче. Гобелены на стенах, огромные золочёные люстры с артефактами вместо свечей, каменный пол, выложенный, словно шахматная доска, чёрными и белыми плитами, дорожка из полупрозрачного сине-зелёного минерала, ведущая от дверей к возвышению с троном. По обе стороны этого своеобразного коридора стояли восемь высоких кресел.

Четыре расположенных справа имели обивки синего, голубого, зелёного и фиолетового цветов. Стоящие слева — жёлтого, красного,оранжевого и чёрного. Последнее находилось к трону ближе других. Сам трон представлял собой нечто похожее на переплетение ветвей и стволов какого-то неизвестного дерева, с мягкими подлокотниками, сиденьем и спинкой, будто покрытыми то ли лебяжьим пухом, то ли белым овечьим руном тонкой выделки.

В креслах сидели жрицы. Все, как и та, что встречала нас на границе, были одеты в одинаковую оливковую одежду. Только не в плащи с капюшонами, как «таможенница», а в длинные балахоны, спускающиеся до самого пола, как у монахинь. Волосы жрицам прикрывали сиреневые тюрбаны-платки, а вот маски из ткани, закрывающие нижнюю часть лица, были у всех разные — строго под цвет обивки у кресел. Слева — синяя, голубая, зелёная, фиолетовая. Справа — жёлтая, красная, оранжевая и чёрная. Восседающая на троне королева Ирсайя несла на лице белую маску.