Я целый день шастал по колено в снегу, работал вместе со всеми и перебил-таки десятка два бегунов и бестий, которых ещё и догонять приходилось. Но это для меня они были неопасны, а вот для простых охранников и рабочих, валивших лес, представляли нешуточную угрозу, поэтому местность следовало очистить.

На следующий день я планировал уезжать домой. Вечером мы с Вероникой, Турком и тремя десятниками собрались в кабинете начальника крепости. Я выслушал отчёты и пожелания.

— Сильных тварей поблизости больше не наблюдаем, ваше сиятельство, — сказал Турок. — За рекой фиксируем разрозненную стаю из примерно полусотни бестий, бегунов и беллаторов. Завтра-послезавтра будем их уничтожать. И на юго-западе остались тенебрисы. Вот там их много, но добраться до них пока не можем. Там леса непролазные, а сейчас ещё и снег. Нам бы машин на воздушных подушках побольше — штук пять хотя бы. А то по болотам на гусеницах не пройдёшь.

— Это верно, — согласилась Вероника. — Вездеходы — хорошо, но нужны машины на воздушных подушках. Вокруг одни болота.

— Понял. Тогда займись. Сколько нужно? Пять? Купи пока три. Я переведу деньги в ближайшие дни.

— Хорошо бы «Шквалы» получить, — сказала Вероника. — Они и мощнее, и вместительнее, и турель для пулемёта у них есть, не надо самим мастерить.

— Так откуда мне их взять? Я разговаривал с военными, у них самих мало.

— Тогда давай я поговорю. Я уже наладила связи с местным полковником. Он один раз нам партию рубрумитовых пуль поставил. До сих пор ими стреляем. Может быть, и с катерами поможет.

— А ты времени даром не теряла, смотрю. Ладно, как хочешь. Добудевшь «Шквалы», я только спасибо скажу. Правда, они, наверное, дорогие, собаки.

— У нас прошлой осенью хороший урожай кристаллов был. Неужели ты все деньги потратил?

— А что ты хочешь? Нам целый форт пришлось строить, пусть и деревянный. А у меня ещё… в общем, хватает дел.

— Могу взять из наших нераспроданных запасов. Их ещё много, а вояки с радостью обменяются.

— Это ты как хочешь. Только не продешеви. И рассеиватели не трогай. Тут у нас ямы под боком, их как-то закрывать придётся, а на военных полагаться — сама знаешь, смысла нет. Им не до нас.

Я опять переночевал на базе, а утром Вероника меня повезла в Усть-Катайгинск, где остался «Рубин». Но едва мы подъехали к городу, как мой телефон зазвонил. На экране высвечивался номер Марии Романовой. Я сразу понял, что возникли проблемы на границе. Просто так полковник не стала бы меня беспокоить. Нажимая кнопку «ответить», я мысленно попрощался с отпуском.

— Алло, капитан Озёров-Сибирский, здравствуйте, — прозвучал в динамике холодный и какой-то взволнованный голос Романовой. — Где бы вы ни были, вам необходимо как можно скорее явиться в Томск. Дело государственной важности. Вы где сейчас?

— В Усть-Катайгинске. Как раз в Первосибирск выезжаю сегодня.

— Это хорошо. Немедленно отправляйтесь на базу.

— Что случилось, Мария Сергеевна? У вас такой тон, как будто тёмные на Томск напали.

— Хуже, гораздо хуже. Но это не телефонный разговор. Пообщаемся с глазу на глаз, когда приедете.

— Понял. Вечером буду.

Я положил трубку. Слова Романовой меня сильно озадачили. В декабре меня тоже выдернули из отпуска, поскольку на одном участке на границе тёмные прорвали рубеж, и требовалось их немедленно остановить. Но даже тогда Романова не была столь встревоженной.

— Опять на службу вызывают? — спросила Вероника.

— Да, какое-то срочное дело. Наверное, опять тёмные прорвались, — ответил я.

— Незаменимый ты человек, Алексей. Без тебя никак, вся граница рушится.

— Это точно, — усмехнулся я. — Оттого и страдаю.

— Ну что ж, тогда пожелаю удачи, поскорее справиться с угрозой и вернуться в объятия своих красавиц-жён.

— Да уж, постараюсь не затягивать.

У Романовой был просторный кабинет в штабной части первого корпуса — самого крупного здания на территории томской гвардейской базы. И сейчас я сидел в этом кабинете за брифинг-приставкой и смотрел на напряжённое лицо полковника. А та развалилась в кресле и вертела в руках карандаш, что выдавало сильное волнение. Никогда её такой не видел. Романова не имела склонности демонстрировать эмоции.

— То, что я скажу, необходимо держать втайне, — она положила карандаш на стол. — Об этом пока мало кто знает, и раньше, чем поступит официальная информация, вы не должны об этом распространяться.

— Есть никому не говорить, — ответил я в соответствии с уставом и добавил в более свободной манере. — Вижу, случилось что-то серьёзное. Не похоже, что на границе проблемы.

— Ситуации на рубеже это касается лишь отчасти. Но да, всё гораздо серьёзнее. Вчера в бою с тёмным погиб наш государь.

Воцарилось молчание.

Умер император. Казалось бы, что в этом такого? Императоры — тоже люди и тоже смертны, как и все, а наш к тому же, не жалея головы, бросался в бой против самых сильных тварей. Хотел собственным примером воодушевить войско. Доодушевлялся… С другой стороны, он — аристократ и воин. Ему было бы непростительно отсиживаться в тылу, когда вершатся судьбы человечества и многие подданные сражаются с тьмой. Но все эти рассуждения теперь не имели значения. Я смотрел на Марию Романову и понимал, что она чем-то обеспокоена. Чем? Будущим, понятное дело.