Я во что угодно поверить могу, но в такое — нет. Увольте.

Но если они знали, что меня там нет и быть не может, зачем они туда потащились?

По глупости? Может быть, что и по глупости. А вдруг в этом есть потаенный глубокий смысл?

Вот вопрос.

Не дает мне этот вопрос покоя. Что-то здесь есть, до чего я никак додуматься не могу, а оно может иметь принципиальное для меня значение. Возможно, какой-то зловещий план тут скрывается.

А я этот план раскусить не могу, поэтому в игрушки играюсь. Все равно делать больше здесь нечего, разве что грузинский язык по газетным обрезкам в сортире изучать.

Так уж сложилась моя жизнь, что до сих пор мне в компьютерные игры играть не приходилось. Ой, вру — раз или два согрешил: была какая-то странная игра, в которой на экране перемещалась тарелка с недоеденной яичницей, и на яичницу эту садились жужжащие мухи, в которых полагалось тыкать вилкой. У вилки имелся оптический прицел, и если в муху удавалось попасть, то наколотое на вилку насекомое смешно задирало лапки, исполняло первые такты из арии Каварадосси — «Мой час пробил, и вот я умираю» — и укладывалось на краю тарелки. При промахе же раздавался противный скрежет, вилка скручивалась штопором, и надо было зацепить мышкой одну из золотых монет в нижней левой части экрана, перетащить ее к кожаному мешку и опустить в него, тогда испорченная вилка выправлялась и можно было продолжать охоту. После убийства десяти мух запас золотых монет со звоном пополнялся, происходил переход на новый уровень, увеличивалась скорость полета тарелки, а движения насекомых становились все более и более хаотичными.

В офисе говорили, что после какого-то уровня мухи перестают летать, и тогда надо собрать с тарелки сотню образовавшихся мушиных трупиков и поджарить их в микроволновке, после чего игра перейдет на какой-то совсем уже новый этап, где поджаренные мухи будут использоваться в качестве смертоносного оружия против черных тарантулов.

Пару раз, как я уже сказал, я попробовал поиграть, но дальше первого уровня не продвинулся и вообще понял, что рискую провести остаток жизни, тыкая вилкой в мух, — такая перспектива меня не обрадовала, и на этом мое общение с игровыми программами прервалось надолго. Думал что насовсем, но ошибся, как видите.

Потому что общение с девушкой Элизой оказалось первой ступенью в компьютерной игре, обнаруженной в компьютере под покрывалом из мешковины. Игра эта называется «Лахезис», и занимает она какие-то невиданные гигабайты памяти. Наверное, поэтому ничего, кроме этой игры, в компьютере нет. Не помещается там больше ничего.

Ну что ж. По крайней мере, не надо в мух вилкой тыкать.

Элиза: «ТЫ ГОТОВ НАЧАТЬ ИГРУ, ОРЛЕНОК ЭД?»

Печатаю: «ГОТОВ. ВО ЧТО ИГРАЕМ?»

Элиза: «СЕЙЧАС УЗНАЕШЬ, ОРЛЕНОК ЭД».

Меня зовут Константин. Когда я был маленьким, родители меня называли Костиком, а ребята во дворе и в школе — Костяном. А еще Костлявым и просто Скелетом. Но это детское прозвище оказалось недолговечным, потому что после истории со Штабс-Тараканом меня стали звать Квазимодо. Так меня называют и сейчас, но исключительно за спиной. В глаза меня так никто не называет, а обращаются по имени — Константин или Константин Борисович — и на вы, поскольку, и это я могу сказать без всякой ложной скромности, прошедшая уже часть моей жизни была прожита вполне достойно и добился я многого.

Такое не всякому удается.

Есть, конечно, люди, добившиеся существенно большего и занимающие намного более высокое положение, например мой лучший друг Фролыч, но я им нисколько не завидую, и вот почему.

Если бы меня попросили определить какое-либо мое личное качество, выделяющее меня среди прочих людей, то я бы оказался в некотором затруднении, потому что всю свою жизнь я старался вести себя так, чтобы совершенно ничем не выделяться. Если представить окружающую меня среду в виде плоской карты, состоящей из разноцветных геометрических фигурок, то фигурка, соответствующая мне, не имела бы никакой постоянной окраски, а приобретала бы цвет, гармонирующий с непосредственным окружением, и даже форму свою меняла в зависимости от того, кружочки, квадратики или треугольнички преобладают по соседству.

Прежде всего, именно этой незаметности я обязан тем, что свою жизнь обоснованно считаю удавшейся, потому что везде и всегда меня принимали за своего, и я никого не раздражал, как раздражают привлекающие внимание.

Но чтобы уж до конца быть честным, скажу здесь же, что это была не единственная причина, хотя и очень важная. Если вы посмотрите по сторонам, то непременно убедитесь, что таких незаметных, как я, в любом человеческом сообществе больше, чем воды в огурце. А везет, как мне, далеко не всем. Поэтому должно быть еще что-то, и оно, конечно же, было. Это что-то — мой друг Фролыч, которому я обязан ничуть не меньше, чем своему природному таланту приспособляемости.

Однако же одна, пренеприятная кстати, особенность у меня есть, но я о ней обычно никому не рассказываю.

У меня довольно редкое психическое заболевание. То есть, я на людей не бросаюсь, Наполеоном или индийским вице-королем себя не считаю, но страдаю, как говорят врачи, от особой формы аффектогенной амнезии. Амнезия — это полная или частичная потеря памяти. Аффектогенная амнезия — это когда человек напрочь забывает всякие очень для него неприятные события, а все остальное нормально помнит. У него внутри срабатывает какая-то блокировка, защищающая его от неприятных воспоминаний. Так вот: некоторая необычность моего медицинского случая состоит в том, что у меня все ровно наоборот — все спокойные периоды моей жизни будто затянуты серой пленкой, а хорошо и по-настоящему ярко помню я по преимуществу, то, от чего нормальный аффектогенный амнезик полностью избавлен.