Лежа в носках на постели и ожидая свой среднепрожаренный бифштекс, я раздумывал о том, что сейчас творится у меня дома. Появится ли в нем Джейн в мое отсутствие? Связаны ли в какой-то степени духи с особами, которых они навещают? Я представлял себе мигающий призрак, странствующий из комнаты в комнату, ищущий меня, и шепот, сопровождающий ее везде.

Я подумал и о другом. Допустим, я завтра утону или умру по какой-то другой причине. Стану ли я такой же набитой электричеством областью, как и Джейн? Буду ли я, как и она, в образе духа странствовать от одной реальностью к другой, не зная покоя? Сохранила ли Джейн полное сознание? На самом ли деле она осталась сама собой, помнила, кто она такая?

Я все еще думал о Джейн, когда раздался сильный стук в дверь. Я невольно вздрогнул.

— Иду, иду! — закричал я и прошел на цыпочках по ковру. Я открыл дверь, но вместо своего среднепрожаренного бифштекса с печеной картошкой обнаружил Джилли. Ее нос был багров от холода, но она улыбалась. Она держала коричневый бумажный пакет, в котором безошибочно угадывалась по форме бутылка вина.

— Это в виде извинения за опоздание, — сообщила она. — Я могу войти?

— Конечно. Сними плащ. Выглядишь так, будто превратилась в сосульку.

— Я уже немного оттаяла. Промерзла до костей, когда была в Мидлтоне. Эти старые девы — ярые противницы современности. Если обычной дровяной печи недостаточно для обогрева дома, то, по их мнению, следует напялить еще один свитер. Центральное отопление — это выдумка дьявола, от которой человек ленится, слабеет и теряет желание работать.

— Садись, — пригласил я. — Через минуту мне принесут ужин. Что тебе заказать?

— Я на диете, но немножко отщипну с твоей тарелки.

— Какую же диету ты используешь? — заинтересовался я.

— Я называю ее „ценовой диетой“. Мне можно есть все, что стоит выше семи долларов за фунт. Сюда входят, например, красная икра, лососина, жареная утка и лучшие сорта говядины. Ведь на самом деле от дорогой еды меньше толстеешь, к тому же ее нельзя съесть много.

Мы немного поболтали об антиквариате и о торговле с туристами. Ведь, что ни говори, а мы оба держали магазины. Потом кельнер принес мой бифштекс. Мы открыли вино — бутылку „Флери“ урожая 1977 года, и выпили за свое здоровье. Я располовинил бифштекс, и мы съели его почти в полном молчании.

— Наверно, ты считаешь меня бесстыдницей, раз я ввалилась к тебе в номер? — наконец заговорила Джилли.

Я отложил салфетку и улыбнулся.

— Я как раз ждал, когда ты наконец это заявишь.

Она покраснела.

— В конце концов, пришлось. Надо же дать тебе возможность возразить, что в этом нет ничего дурного и что порядочная девушка может прийти одна в номер к чужому мужчине и съесть у него половину ужина.

Я внимательно посмотрел на нее.

— Мне кажется, что если ты руководишь салоном, то ты уже достаточно взрослая, чтобы делать то, что тебе хочется, и никому не давать отчета в своих поступках.

Она подумала, потом сказала тихим голосом:

— Спасибо.

Я выкатил столик кельнера в коридор, а потом вернулся и прилег на постель, подложив руки под голову. Джилли же все топтала ковер.

— Знаешь что, — сказал я. — Я никогда не понимал, как бывает, что два человека встречаются и тут же чувствуют друг к другу симпатию, немедленно готовы близко познакомиться. Мне кажется, что самое важное решается почти молниеносно, без всяких дискуссий, а все более поздние дискуссии — это только лавирование со спущенными парусами.

— Ну, ну, а ты действительно морской волк, — заметила Джилли.

— Это потому, что я здесь живу. У меня еще нет морской соли в крови, но я уже начал добавлять ее в салат.

Джилли посмотрела на меня. Ее губы были слегка приоткрыты, а в глазах — мечтательное выражение, которого я не видел ни у одной женщины со времени, когда познакомился с Джейн.

— Может, погасить свет? — тихо спросила она.

Я высвободил руку и выключил лампу у постели. Теперь комнату освещал только экран телевизора, на фоне которого отчетливо вырисовывалась фигура Джилли. Медленно, осторожно, она расстегнула манжеты блузки, потом отстегнула кружевное жабо и стянула блузку через голову. У нее были крепкие плечи и груди, еще большие, чем я думал, мягко покоящиеся в поддерживающем из кружевном бюстгальтере ручной работы. Она дернула замок молнии на юбке и спустила ее на пол. На ней были темно-серые нейлоновые чулки и черный пояс с подвязками, и ничего больше; в свете, падающем от телевизора, я видел густую поросль волос на ее лоне.

Она расстегнула бюстгальтер, и освобожденные груди с большими сосками слегка заколыхались. Я протянул к ней руки.

— Я особа, которую нелегко удовлетворить, — хрипло промурлыкала она. — Потому, между прочим, я избегаю связей с мужчинами. Мне нужно очень много, и я много требую, как в эмоциональном, так и в сексуальном смысле.

— Дам тебе все, на что способен, — сказал я. — Надеюсь, этого будет достаточно.

Я сел, стащил рубашку, носки, брюки и трусы. Джилли легла рядом со мной, все еще в чулках и поясе с подвязками. Я ощущал ее мягкие волосы на своем плече, упругую тяжесть ее грудей на моей груди и теплый гладкий нейлон, трущийся о мои бедра.