— Фашисты с партизанами обмениваться пленными не станут, — отрицательно покачал головой лейтенант Петренко. — А нам расстреливать сдавшихся, как–то, не по–советски.

— Но и кормить такую вражью свору колхозу накладно выйдет, — зло возразил один из партизан. — До конца надобно додавить ядовитую гадину, пока не уползла. Каратели не пожалели бы наших мирных селян.

— Ну мы же не фашисты! — горячился младший лейтенант Волынский. — Даже на войне есть правила.

— За линией фронта, в тылу врага, правила свои — партизанские, — сурового вида пожилой мужик надвинул козырёк гражданской кепки на глаза и, пряча взор, стыдливо предложил крестьянскую хитрость. — Германца в плен брать надо, чтобы ночью не уполз, подлюка, но потом осудить военным трибуналом и расстрелять фашистскую сволочь.

— Раненых тоже расстреливать?! — побагровел от гнева молодой лейтенантик.

— А кто подранков лечить–то будет? — тут же привёл убийственный аргумент суровый партизан. — У калек заслуг пред нами нет — все фашисты одинаковые.

— Но не все немцы фашисты, — неожиданно заступился за поверженного врага отмалчивающийся до того Кадет. — Офицеров и унтер–офицеров мы уже упокоили, а остальной контингент пехотной роты набран из бывших крестьян и пролетариев. Будем исходить из того, что партийные национал–социалисты в простых частях рядовыми не ходят. Дед Захар жаловался на отсутствие крепких мужиков в хозроте, вот и подкинем ему полсотни землекопов. Пусть трудом зарабатывают на хлеб: средь болот обводные канавы роют и землянки сооружают для жителей партизанского лагеря. На раненых же, мы поупражняемся в проведении хирургических операций, мне с молодым фельдшером надо «руку набить». Кого сумеем спасти и выходить — запишем в легкотрудники.

— Вот это по–людски, — охотно согласился суровый командир в кепке. — И в партизанском хозяйстве крепкие руки пригодятся. А ты, Кадет, неужто и в медицине мастак?

— К сожалению, в госпитале Асунсьона в военно–полевой хирургии у меня было совсем мало практики, — скромно улыбнулся парагвайский кудесник. — Мама мечтала, чтобы я стал врачом, потому поощряла общение сына с парагвайскими хирургами и шаманами племени гуарани. Классического медицинского образования у меня нет, зато я нахватался некоторых очень действенных приёмов народного знахарства и костоправства от казаков, китайцев и индейцев. Надеюсь, если мы с фельдшером сумеем спасти часть раненых немцев, то и товарищи–партизаны уверуют в нашу силу и не станут отказываться от помощи медиков–недоучек.

Партизаны милостиво приняли сдачу немцев в плен и под конвоем отправили на хозработы в самую гущу болотных топей. После разгрома очередной полноценной пехотной роты, вооружения в отряде стало с большим избытком. Пистолеты и гранаты сразу разошлись по рукам, а остальные излишки оставили для будущего пополнения. Все верили, что с таким лихим атаманом новые победы себя ждать не заставят.

Особенно людей воодушевило невероятное известие, что парагвайский целитель сумел спасти жизнь всем дожившим до времени проведения операции раненым. Работать чудо–хирургу пришлось больше десяти часов подряд, но не один пациент не умер в ходе операции. Удивляло и то, что после все раненые быстро пошли на поправку. Показательно стало и странное поведение молодого фельдшера, который от деревенского батюшки потребовал себя срочно окрестить в православную веру. Видать, сильно впечатлило недоучившегося студента мастерство казацко–индейского чудо–лекаря, умевшего прикосновением руки извлекать пули из тел, одним лишь взглядом останавливать кровотечение и затворять раны, жонглируя огнём от свечи. Правда, такими откровенными деталями молчаливый фельдшер ни с кем не делился, чтобы не сочли полоумным. Просто, когда в разговоре упоминал Кадета, обязательно крестился и говорил о мастере всегда очень уважительно, всех заверяя, что без божьего промысла столь величайшее искусство невозможно.

В тяжёлые времена людям нужен был сильный и удачливый лидер, а ещё лучше, если ему, помимо фортуны, благоволили и другие божественные сущности. Похоже, парагваец призвал всех, кого только смог, на сторону партизан: и великого христианского бога, и древних языческих лесных тварей. Иначе как объяснить, что после проведения коллективного молебна, в воздухе над «Парагвайским районом» у немецких самолётов начали глохнуть двигатели, и машины падали, врезаясь в кроны деревьев. Хотя германское командование списывало эти чудеса на происки злых парагвайских технарей, которые как–то научились секретным волновым оружием воздействовать на моторы, но простой народ истово верил в божий промысел.

А после того, как парагваец постучал в шаманский бубен и призвал болотных духов на помощь, странные дела начали твориться и в лесных дебрях. Старожилы перестали узнавать знакомую местность: давно осушенные болота наполнились водой; ручьи, кем–то перегороженные земляными плотинами, изменили старые русла и затопили большие участки леса. Правда, злые языки утверждали, что всё это безобразие учинили рабочие бригады пленных немцев, но тогда уж очень работящими оказались землекопы — эдакую часть леса изловчились за месяц перерыть. Да и откуда тогда появилось в лесу множество новых родников? Ведь следов глубокого бурения возле источников не просматривалось. Создавалось впечатление, будто неведомая сила выдавила жидкость из подземного водного пласта на поверхность, пробив для родников восходящие каналы в грунте.

И уж как–то очень складно всё выходило, словно неведомый паук–архитектор сплетал причудливый узор из каналов, болот и мелких водоёмов, перегораживая лес липкой ловчей паутиной. При этом ещё было тоже не понятно, что за дьявольская сила странным образом валила сухие или подгнившие деревья, заваливая непроходимыми засеками обходные маршруты. Неужто и впрямь в лесах и на болотах проснулись могучие древние духи?

Безопасно перемещаться по «Парагвайскому району» стало лишь по нескольким старым дорогам и сети извилистых троп. Но и это только для партизан, так как врагов поджидали на всём пути хитро замаскированные доты с пулемётами, ловушки с дистанционно управляемыми минами и капканы с самострелами из охотничьих ружей. Теперь в каждом секторе леса появились «домовые», которым поручалось проводить отряды по своим опасным владениям.

Пробираться же через лес напрямки никто уже не решался, ибо такая дерзость стала для всех смертельно опасна. Лишь особо подготовленные спецотряды «леших» могли безнаказанно бродить вдоль каналов болотной паутины. Остальных, рискнувших идти не вдоль намалёванных на стволах сосен по обочинам дорог и тропинок указательных стрелок, ждала неминуемая смерть.

Местные жители с первого раза это уяснили, когда «лешие» притащили из запретной зоны груду окровавленной немецкой формы и вооружение, а вот враг ещё много раз упорно пытался пробраться с чёрного хода в логово партизан. «Лешие» уверяли, что они только разоружали изрубленные трупы немцев и топили в болоте, а расправлялся с непрошеными гостями призрачный Цыганский барон. Он, будто бы, восстал из мёртвых и теперь бродит по лесным дебрям, мстит фашистам за расстрелянный цыганский табор. Некоторые «лешие» даже клялись, что лично видели высокую фигуру в длинном чёрном плаще с капюшоном, которая бесшумно бродила средь болотных топей. Иные утверждали даже, будто замечали блики лунного света на лезвии длинного клинка, зажатого в руке призрака.