В том же ключе были изображены женские животы, бедра, ягодицы. Лодыжки, руки, локти, плечи. Менее отчетливы были формы, которые, возможно, подразумевали женские гениталии – влагалище, большие и малые половые губы, наружные половые органы в целом. Правда, ни намека на лобковые волосы.

– Это и есть твоя «секретная миссия», да?

Я просматривала альбом, и у меня возникло странное ощущение: казалось, все, что я вижу, – это плод моего воображения. Художник теряется в конкретике и реабилитирует себя в абстракции. Я чувствовала, что поддаюсь одержимости, безумию. Почему художники подолгу смотрят на что-то, фиксируют, по сто раз рисуют одно и то же, перерисовывают? С какой целью?

Мне хотелось крикнуть: «Довольно! Хватит».

Мне хотелось разорвать наброски, над которыми фанатично, час за часом, работала М.

Не давал покоя вопрос: если М. так хорошо рисует, зачем она тратила время на эти скучные абстракции? Поражало, что М. удавалось изобразить нечто столь обыкновенное, как женский локоть, запястье, лодыжка, ухо, так, словно оно было «живым». Однако потом рисунок превращался в абстракцию, в котором от оригинала сохранялся лишь его дух.

В альбоме встречались и пейзажи. Одни были тонко выполнены карандашом со штриховкой в нужных местах. Другие – изящные маленькие акварели, поблекшие, на помятой, местами порванной бумаге. Виды озера Кайюга из окон М.

Лунный свет на воде, флотилия грозовых облаков, заснеженные тисы. От этих искусных рисунков, сделанных на скорую руку, у меня перехватывало дыхание, до того они были очаровательны…

Буйные кустарники на ничейной земле за нашим домом. Следы человеческих ног и звериных лап на глинистой почве, прорисованные со сверхъестественной точностью. Застывший от страха кролик с вытаращенными глазами.

Моя сестра безумно талантлива. И это воистину так – не преувеличение.

У меня пересохло во рту. Я сдавленно сглотнула слюну, цепенея от ужаса: моя сестра М., талантливейший художник, пропала без вести…

И какое же сокровище этот альбом с потертой обложкой! На некоторых листах желтели пятна от воды.

Мне подумалось, что в этом альбоме М. содержатся подлинные, самые сокровенные творения сестры, ее душа. А безликие совершенные скульптуры отражают ее внешнее «я». Эта, так сказать, «классическая» красота не что иное, как защитная броня.

В конце альбома я обнаружила более грубые, схематичные рисунки. Карикатурные лица. Переданные очень точно всего несколькими выразительными штрихами, как на картинках в комиксах. Пребывая в дурашливом настроении, М. несколько «подкорректировала» образ героя комиксов моряка Попая, и получилась карикатура на одного из наших пожилых дядьев Фулмеров. Чванливую тетю Эллен она изобразила гротескной герцогиней из «Алисы в Стране чудес» – с огромной головой и обвисшим унылым лицом.

А вот и знакомое бандитское лицо – Элк? Я громко рассмеялась, восхищаясь тем, как М. всего несколькими штрихами угольным карандашом передала суть возомнившего себя гением художника: свинячьи глазки, нос картошкой, ощетинившиеся бакенбарды, нелепые волосы, как у хиппи, каскадом падающие на плечи, будто на нем старинный парик. Идеально!

Интересно, что почувствовал бы Элк, если б узнал, как его воспринимает М.? Не коллегой-художником, а шарлатаном с хищным блеском в глазах, как у озабоченного самца.

Близкий друг Маргариты… Даже ближе, чем «друг».

Идиот! Может, Элк влюблен в М.? Во всяком случае, ко мне он прилип как банный лист, с трудом от него отделалась.

Далее я наткнулась на искусно выполненные маленькие портреты мамы и папы. Для меня это был шок.

Миниатюр оказалось много. М. рисовала их с натуры, незаметно для родителей наблюдая за ними, или так живо запечатлела их образы по памяти?

И это были не шаржи, не жестокая сатира. Тщательно выписанные портреты напоминали резные изображения на камеях XIX века – изображения людей, которых нет в живых.

Особенно я была потрясена, неожиданно увидев маму. На одних портретах она была запечатлена пожилой уставшей женщиной, изнуренной долгими месяцами бесполезной и мучительной химиотерапии, которые я пыталась забыть. На других мама представала более молодой и уверенной в себе, величавой, похожей на Грейс Келли [22] , только с отяжелевшим лицом. На этих портретах она кому-то улыбалась.

Улыбалась мне? Мама улыбалась… мне? Даровала мне прощение?

А вот я не простила ее – за то, что она заболела. Словно ее болезнь была укором мне. Детская несправедливая обида, хотя в ту пору я уже была не ребенком, а вполне себе взрослым подростком.

Ну да… я далека от идеала. Но никогда и не выдавала себя за идеал.

В отличие от М., проявлявшей неподдельный интерес к истории нашей семьи, подобно тому, как социолог-антрополог с воодушевлением исследует все аспекты бытия того или иного народа, я никогда не стремилась что-то узнать о родителях или о бабушке с дедушкой.