Жалкий тип, подумала я. Такой же, как Уолтер Лэнг. Умоляет, чтобы его унизили.

– Нет, не думаю. Не припомню, – ответила я деловито, как ребенок, который намерен говорить правду и только правду, не понимая, что правда может причинить боль.

– В самом деле? Не говорила? – В голосе Элка сквозила грусть.

– В самом деле, мистер Элк – то есть Элк. Не говорила.

Элк стоял как в воду опущенный, словно из него вышел весь воздух. На его мясистом лице отражалась обида. Блестящие змеиные глазки увлажнились, и теперь он казался совсем безобидным.

– Маргарита редко откровенничала со мной, – инстинктивно смягчилась я. – И почти никогда не говорила ни о ком из школы искусств.

– Ну… мы с Маргаритой больше чем просто коллеги. Мы, как бы странно это ни прозвучало, поскольку во всем остальном мы полные противоположности, – что называется «родственные души», как вы могли бы сказать.

– Как я могла бы сказать? Это вряд ли, мистер Элк. Я не верю в такие глупости, как «родственные души».

И особенно в то, что ты – «родственная душа» моей красавицы сестры! Чистейший бред.

Элк хранил задумчивое молчание. Видимо, хотел возразить, но мудро решил воздержаться.

Возможно, он уже оценил меня, составил обо мне мнение: страшна, как атомная бомба. Неуязвимая, непробиваемая мужененавистница.

– Что ж, надеюсь, ничего плохого с Маргаритой не случилось. Она никому не говорила, куда могла бы поехать? Вы не знаете?

– Простите, Элк, но на все эти вопросы мы уже ответили полиции. Мы с отцом. Я очень устала, переживаю и не в настроении обсуждать сестру с чужими людьми.

– Но я не чужой! Я близкий друг Маргариты, что вам и пытаюсь объяснить. Даже ближе, чем просто друг… И я ваш сосед, живу неподалеку от вас и вашей семьи. Аврора – город маленький.

Сосед! Насмешил так насмешил. Владельцы домов по обе стороны от нашего величавого старинного особняка в стиле архитектуры английских Тюдоров на Кайюга-авеню никогда не стали бы набиваться к нам в соседи, равно как и мы к ним. Кайюга-авеню, где живут сливки общества, не какой-то там заурядный жилой район.

На пузатого Элка с бакенбардами теперь было жалко смотреть. Вид он имел страдальческий, смятенный. Значит, и на наглеца можно найти управу, если знать его ахиллесову пяту: непомерное эго.

Если б я хотела немного смилостивиться, возможно, попросила бы его показать мне свою мастерскую. Даже изъявила бы желание посмотреть его «портреты смертных». Он был бы очень доволен, польщен. Но я не имею привычки льстить. Я не очень приятный человек, так зачем притворяться? Меня совершенно не интересовало искусство этого художника, впрочем, претенциозный «классицизм» моей сестры тоже не вызывал у меня интереса.

Но я завидовала тому, что у М. была эта мастерская – отдельное помещение для работы вне дома. Завидовала тому, что у М. была личная жизнь. Ее «тайная миссия». Отчаянно завидовала всему, что было тайного в жизни сестры. Завидовала и негодовала.

Ведь в моей жизни секретов не было. Вернее, лучше сказать так: мой главный секрет – отсутствие всякой жизни.

Через стеклянный потолок лился яркий свет, озарявший незавершенные скульптуры на верстаке. По возвращении М. доведет свои работы до ума? А если не вернется, их все равно выставят как «последние произведения» М. Фулмер?

Если М. не вернется, очевидно, эти незаконченные скульптуры станут собственностью отца. Будут принадлежать папе и мне.

Если только М. не завещала их кому-то еще. В чем я сильно сомневалась.

Какой человек в возрасте тридцати лет думает о необходимости оставить распоряжения на случай смерти? Уж точно не М.!

Одна из четырех стен мастерской была стеклянной и выходила на поросший травой холм и колокольню колледжа – идиллический, чересчур красивый вид. Остальные три стены почти полностью были увешаны постерами, эскизами, чертежами, рисунками, фотографиями. На большой пробковой доске крепились студенческие работы – наброски, рисунки, объявления о студенческих мероприятиях. Им была присуща очаровательная наивность, что коренным образом отличало эти работы от зрелых строгих творений М.

До сей минуты я не думала об М. как о наставнике. Меня кольнула ревность: студенты М. знали ее с той стороны, с какой она никогда не открывалась мне.

Все они были молодые женщины, разумеется. Моложе меня: девчонки. Испытывала ли она к ним сестринские чувства, которые редко выказывала мне? Терпение, доброжелательность. Привязанность.

Вас могли одурачить. Чтобы вы, глупышки, отдали ей свои сердца! Интересно, Элк подарил ей свое сердце?