— Давай вернемся к тому, что правда, — сказал он, меняя тему. — Что-то, на что стоит потратить наше время.

У меня перехватило дыхание, хотя я и не двинулся с места. Я сунул ожерелье обратно в карман и достал свой телефон. Нашел то, что хотел, а затем повернул телефон к нему.

Он покосился на экран, а затем, ворча, потянулся за очками для чтения. Как только они оказались у него на лице, он забрал у меня телефон и поднес его почти к своему носу.

— Фотография миссис Келли, смотрящей в сторону от камеры.

— Морин сфотографировала ее в аэропорту и отправила мне.

Поскольку моя жена собиралась в Италию всего на пару дней, я отправил с ней Морин и Коннолли. Малыш Райан находился под круглосуточным присмотром у медсестер, которые ухаживали за ним в больнице и пользовались доверием в нашем сообществе.

Он оторвал взгляд от экрана.

— Не понимаю.

Я кивнул в его сторону.

— Вот что прислала Морин, фотографию, на которой она оглядывается назад, вместе с подписью, которая гласила: «Каждые пять секунд».

Экран телефона погас, но лицо Фланагана, казалось, просветлело. Он вернул телефон, а затем похлопал меня по плечу.

— Девушка ждала, что ты придешь за ней, Келли.

Я повернулся лицом к его удаляющейся спине. Самодовольство, исходившее от него, было таким же сильным, как благовония.

— В том-то и проблема, — сказал я.

Из всего моего опыта общения с женщинами, в лице Кили Келли, ничто из этого не имело значения. Я мог смириться с ее играми, даже с ее правдой, но я понятия не имел, как справиться с ее молчанием или с причиной, по которой она хотела, чтобы я пришел за ней, если она ясно дает понять, что возвращает ожерелье.

Преследовать женщину — это то, что сделал бы принц. Но мне в этой сказке отводилась роль чудища.

— Это случается с лучшими из нас! — его голос отозвался эхом. — Не могу сказать, что я не предупреждал тебя, парень!

Его одеяние растворилось в темноте церкви, где я обычно чувствовал себя более комфортно, а затем отец Фланаган ушел, но его низкий смех, казалось, остался висеть под сводами церкви.

• • •

Когда я шел от церкви к «У Салливана», позади меня раздался свист. Я обернулась и увидела, что Рафф бежит, чтобы догнать меня. Я остановился и подождал его.

Он помахал единственным ключом перед моим лицом.

— Я не в настроении для гребаных загадок, — сказал я. — Или рифмоплетства.

— Кто-нибудь хочет орешек? — сказал он с акцентом, который я не узнал, а затем ухмыльнулся мне.

Я прищурился, глядя на него.

Он немного наклонил голову вперед, уточняя название фильма. Когда я не ответил, он вздохнул.

— Твоей жене он нравится.

Фильмы. Книги. Бродвей. Моей жене, казалось, нравились все эти вещи.

Фильмы, потому что их любили ее братья.

Книги, потому что их читал ее отец.

Бродвей, потому что это нравилось ее маме и сестре.

Я наблюдал за ней, пока она читала, пока смотрела фильмы, пока выступала на сцене, и ничто из этого не зажигало ее так, как когда она красила стены в комнате, которую она назвала комнатой Коннолли.

После того, как Кили арестовали, она сразу же вернулась к покраске стен. Она даже нарисовала рисунок на стене. Моя жена сказала мне, что приемная мать Мари позволяла Мари выбирать все, что она хотела нарисовать на стене в их доме. Мари выбрала бабочку.

Кили нарисовала розово-фиолетового дракона с гротескной улыбкой и длинными ресницами, потому что знала, что это что-то значит для Коннолли. Морин рассказала Кили, что мать Коннолли подарила ей игрушечного дракона, и маленькая девочка спала с ним каждую ночь.

Что бы ни происходило между моей женой и Коннолли, это было не под силу никому разорвать. Никто не смог сблизиться с ребенком, потому что ее родители подводили ее с раннего возраста.

Родители Коннолли были хорошими людьми — у ее отца была приличная работа, ее мать училась в колледже, и они были вместе со средней школы. Потом он начал приторговывать наркотой, чтобы подзаработать, через некоторое время попался на крючок, и она тоже. Немного здесь. Немного там. Пока он не начал отдаляться от Морин настолько, что она едва могла оплачивать свои счета.

Моя жена, однако, была мастером на все руки. Она хотела исправить все, что казалось ей кривым. За исключением того, что она избегала исправления единственной вещи, которую, как ей казалось, она не могла контролировать: смерти своей сестры.

Когда она узнала об ублюдке, который убил ее близняшку и их бабушку с дедушкой, я знал, что она предположила, что это сделал я.

Да, так и было.

Из-за этого она объявила перемирие «У Салливана». Я заслужил ее доверие и, более того, завладел ее сердцем без перетягивания каната — если я хотел этого без борьбы. Однако для меня в этом было нечто большее. Мне все еще приходилось истекать кровью, чтобы одерживать победу, иначе мы никогда не были бы честны.