— Возможно, — проговорила адвокат. — Хотя будет хитро. — Потом она нахмурилась. — Мне бы этот вариант понравился, пожалуй. Им пришлось бы продемонстрировать вред, причиненный целому Дому, и тут точно будут дыры.

Было бы интересно посмотреть, как все это разыграется.

— Ясно, — сказал я. — А каков другой…

— Клевета.

— Клевета? Но как…

— Пракситт может заявить, что обвинение в клевете, подразумеваемое исходным иском, само по себе является клеветой против нее.

— Но это не…

— Это может убедить их отозвать иск.

— То есть это как бы я ударил вас и стал вопить «перестаньте меня бить»?

Она моргнула.

— Да нет, скорее…

— Или я врезал вам по физиономии и заявил, что вы повредили мне пальцы?

— Нет — нет.

— Или я пырнул вас кинжалом и потребовал, чтобы вы заплатили за чистку заляпанной кровью рубашки?

— Вовсе нет. — Приведенные мной примеры ее, похоже, не впечатлили, но зато я хотя бы смог ее разок перебить. — Скорее это вы ударили меня и заявили, что я сделала то, что вынудило вас к этому, к примеру, угрожала вам или попыталась ограбить. Если вы сумеете это доказать, будет вполне достаточно, чтобы снять обвинение в нанесении телесных повреждений.

— Хорошо.

— Третий же подход — потребовать документального подтверждения того, чем пье… мюзикл наносит вред лиорнам. В некоторой степени это нам так и так потребуется, но в данном случае я рассматриваю это как способ задержать их. То есть потянуть время до тех пор, пока событие, то есть постановка, не состоится, и тогда причина иска станет ничтожной. Вряд ли это сработает, поскольку юстициарий наверняка поймет, чего мы добиваемся, и закроет ее своей властью. Так что вы думаете?

Я открыл рот, закрыл, посмотрел на Пракситт, которая смотрела на меня; что до этого делал ее рот, сказать не могу. Потом мы вдвоем посмотрели на Абесру, я пожал плечами, а Пракситт сказала:

— Вы же адво…

— Да, но в этот процесс будете вовлечены вы.

— Я — нет, — заявил я.

— У вас в этом деле интерес, и именно вы втянули меня во все это, так что мне бы хотелось услышать ваши соображения насчет стратегии.

— Только если вы пообещаете им не следовать.

Губы ее чуть скривились, думаю, она заподозрила, что я шучу, но уверена в этом не была, или же просто не знала, как ответить.

Из того, что рассказывала Сетра, я понял, что история законов и суда, начиная от слов, сказанных императором по какому — то поводу, и слов местного землевладельца по какому — то иному поводу, сама по себе длинная и сложная. Прочего — не знаю, да и мне все равно. С законами меня волнует, сколько я могу получить за то, что их нарушу, а с судами — как держаться от них подальше. Так что я уж точно не та личность, которую стоит спрашивать о подобных материях, но раз уж сама настаивает…

— Расскажите мне побольше об этом общественном благе.

Она кивнула, словно ожидая этого вопроса.

— Во время Тринадцатого правления Ястреба имел место судебный процесс двадцать третьей герцогини Горелой для защиты картины, которую некая атира сочла оскорбительной. Подробностей относительно самой картины или жалобы я сейчас не назову, хотя их мне безусловно нужно будет поднять и изучить.

Герцогиня решила, что картина, исходя сугубо из ее красоты, игнорируя все прочие соображения, имеет право существовать и демонстрироваться, ибо способствует, выражаясь ее словами, «духовному возвышению» зрителей.

Императрица Сикорис Вторая утвердила вердикт именно в силу этой причины. А это прецедент.

— Для картины. А…

— Для всего, что демонстрируется визуально, это подойдет.

Абесра повернулась к Пракситт.

— Обладает ли ваш мюзикл художественной, эстетической ценностью?

Сочтет ли Ее Величество его — величественным?

Пракситт, чуть помолчав, покачала головой.

— Нет. Это развлекательная постановка, которая содержит мощные аргументы против цензуры как таковой. Но чем — то величественным и возвышающим ее не назвать, нет.

— А можно ли сделать ее возвышающей?

Пракситт рассмеялась.

— Вот так вот просто?

— Я не знаю, как это работает.

— Чтобы была возвышающей, прежде всего найдите поэта.

— Не понимаю. Разве песни не рифмованные?

Режиссер открыла рот, закрыла и покачала головой.

— Что ж, — поднялся я, — я свое мнение высказал. Оставляю вас обсуждать возвышенное.

И убрался оттуда быстрее, чем когда — то удалялся от свежеобразовавшегося трупа. Я даже сумел сбежать вниз по лестнице с книжкой, но едва открыл ее, как ощутил вежливый вопрос на псионическую связь и позволил таковой состояться. Это оказался Жинден, человек Демона, который сообщил:

«Он хотел, чтобы вы знали: сделка проходит прямо сейчас.»

«И вам добрый день," — отозвался я.

«В течение часа все будет завершено. Сейчас как раз подписываются все документы о покупке театра.»

«Отлично, спасибо. А как ваше здоровье?»

Но он уже исчез.

Интересно, Демон специально выбрал его, чтобы издеваться надо мной?

«Ладно, босс, — вступил Лойош, — теперь уже все официально.»

«Пожалуй. Но не меняет того факта, что Каола хочет заполучить мою голову.»