– Прекрасное убежище, - похвалил капитан Шариков и добавил в рифму: Привет тебе, уютный уголок, ты спас меня, я обогреться смог.

– Уголок что надо, - согласился старшина Свист.

Я приказал солдатам наломать веток, разостлать на полу и лечь отдыхать, а двоих выставил снаружи часовыми - нести службу по охране границы. Смена часовых через каждые два часа. Подъем в семь ноль-ноль.

Набилось нас в блиндаже как сельдей в бочке. Солдаты улеглись вповалку, каждый со своим оружием; мы с капитаном и старшиной расположились поближе к выходу.

Старшина меня тихонько спрашивает:

– Товарищ старший лейтенант, а что делать с оставшейся селедкой и хлебом? Может, раздадим?

– Оставить, - шепнул я.
– До завтра. Все может быть.

Старшина промолчал.

Лежим, не спим. Снаружи ветер воет, снег в блиндаж задувает.

Старшина кряхтел, кряхтел да и вызвался идти на поверку нарядов. Я разрешил.

Он поднялся. Опустил на полушубке воротник, чтобы слышать лучше, вышел. Комья снега из-под ног его сыпались вниз.

Мы с капитаном долго ворочались с боку на бок. Я думал о санях с палатками и продуктами и все ждал, что вот сейчас часовой или старшина подбегут к блиндажу и доложат о приближении к острову злополучных саней. Но никто на подбегал. Свистел ветер, снежная дробь хлестала снаружи.

Капитан включил карманный фонарик, пошарил лучом по заплесневелому потолку, по стенам. И вдруг приподнялся на локтях, достал из кармана очки, торопливо надел их, впился в какую-то надпись на бревнах.

– Что вы там нашли?
– спрашиваю.

– Смотрите, что тут написано, - громко прошептал капитан.

Я тоже приподнялся. В свете фонаря виднелись вырезанные ножом слова: "Смерть фашистам! Да здравствует Ленинград!" И дальше шли подписи: "старшина второй статьи Худяков, матрос Дзюба, матрос Бары..." Окончание фамилии было неразборчивым, зато ясно виднелась дата: "7 ноября 1941 г.". Еще ниже другой рукой было написано: "Положение наше хуже губернаторского. Привет Марусе". Подписи не было. Может, это вырезал Худяков, может Дзюба, а может, тот, третий, с непонятной фамилией "Бары..."

Мы помолчали, прислушиваясь к завыванию ветра.

– Вы были на фронте?
– спросил Шариков.

Я ответил, что когда началась война, мне было десять лет.

– Простите, я упустил из виду, - извинился Шариков.
– А мне пришлось. Под Ленинградом. Всю блокаду.

Я с уважением посмотрел в ту сторону, где он лежал. Почему-то мне раньше и в голову не приходило, что этот близорукий вежливый капитан мог быть защитником Ленинграда. Теперь мне стало многое понятным в его поведении.

Я ожидал, что он начнет рассказывать о разных блокадных эпизодах, но капитан только промолвил задумчиво:

– Да, было дело... Вот на зрение подействовало. После блокады пришлось очки надеть. Без них не могу читать.

И он заснул, положив очки рядом с собой.

...Утром нас разбудил грохот канонады. Пушечные залпы катились по заливу, сотрясая воздух. Я выбрался из блиндажа и ахнул. Лед взломало. Тот самый лед, по которому мы добирались сюда и по которому должны были проехать сани, трещал по всем швам и разламывался на наших глазах. Между льдинами образовались трещины и полыньи, над черной водой курился пар. А ветер свирепствовал с неимоверной силой, швыряя в небе низкие косматые облака. На горизонте в открытом море бушевал шторм. Он и сыграл с нами злую шутку.

Мы стояли на самой высокой точке нашего острова и смотрели, как вокруг него грохотал и крошился лед.

– Сани, братцы, сани!
– крикнул кто-то.

От невидимого в тумане берега к нам двигалась черная точка.

– Куда? Назад!
– крикнул я, как будто и впрямь на аэросанях могли услышать мой голос.

Но водитель сам увидел, что ему не проехать. Сани медленно двинулись вдоль черной, курящейся паром воды, выбирая дорогу к нашему острову. Но это было безнадежное дело. В любой момент они могли быть отрезанными от материка, и водитель это, видимо, сообразил. Покружившись еще немного вдоль трещины, сани полным ходом покатили к берегу, увозя с собой палатку, провизию, рацию и железную печку.

Да, вот такие дела. Полтора десятка вооруженных, голодных людей стояли вокруг меня и глядели, как удаляются от них блага жизни. Никто не кричал "Сарынь на кичку!" На всех нас оставалось две селедки и одна буханка замерзшего ржаного хлеба.

– Что случилось?

Я узнал бодрый голос капитана Шарикова и обернулся к нему. Он смешно моргал близорукими глазами.

– Мы, кажется, отрезаны?
– произнес Шариков громко.

Старшина Свист, стоящий со мной, потрогал свои усы.