В моем представлении поцелуй был связан с любовью. Если мужчина целует женщину, значит, он любит ее, а любовь - это нежность. Ее не выставляют напоказ. "Любовь, - думал я, - обязательно заключает в себе чувство благоговения".

Как груб был поцелуй того человека в баре! Разве это любовь? Но зачем он целовал ее, если не любит? Они, конечно, помолвлены. Не иначе! Разве принято доказывать любовь, целуясь при посторонних? Неужели я жил до сих пор в неведении и только по случайности встречался исключительно с людьми, которые вели себя по-другому...

Я мечтал любить и быть любимым. Девушка, созданная моим воображением, входила в мой мир танцуя, она появилась из зарослей, чтобы утешить меня в моем одиночестве. Я не знал, где ее дом, кто ее родители. Она просто существовала на свете как птица.

Я улегся в постель с мыслью о ней. До этого вечера девушка из зарослей была для меня реальностью. Теперь я понял, что она лишь мечта. В действительности таких девушек нет; действительность была там - в гостиной, в баре.

Я чувствовал себя больным и усталым от этих непривычных переживаний. "Нет, - думал я, - нет, никогда не напишу я книг, полных той музыки, которую слышат лишь одни дети". Казалось, все рушилось вокруг, и только деревья еще стояли прямые и чистые,

Впрочем, и собаки хорошие, и они любили меня. И лошади, лошади тоже...

Я долго лежал, глядя в потолок. И уже решил потушить лампу, как вдруг открылась дверь, и вошли две девушки - те самые, которые расписывались в книге. Их появление было столь неожиданно, что от изумления и страха я лишился дара речи.

Одна из девушек, взглянув на меня, рассмеялась.

– Посмотри-ка на него, - сказала она спутнице.
– Ты его перепугала насмерть!
– Она схватилась за спинку кровати, чтобы не упасть.
– Закрой дверь, а то они найдут нас.

Вторая девушка закрыла дверь и подошла к моей кровати.

– Я ведь тебя не напугала, правда?
– сказала она, надув губы, тоном женщины, успокаивающей младенца.
– Мальчик не боится, нет?

Она села на край кровати, бесцеремонно толкнув меня, чтобы освободить место. Я лежал под одеялом, укрытый до самого подбородка. Девушка оперлась ладонями о подушку и близко нагнулась ко мне, лицо ее оказалось почти рядом с моим. Я почувствовал запах пива, увидел размазанную губную помаду и толстый слой пудры на Щеках. Тяжелые веки наполовину закрывали ее глаза, внезапно выражение лица девушки изменилось, щеки раскраснелись, губы раскрылись, она сказала тихо, сквозь зубы:

– Ты хотел бы переспать со мной, а?

Она ждала ответа, но я не в силах был произнести ни слова.

Не отводя от меня взгляда, девушка все приближала ко мне лицо, и вдруг прижалась губами к моим губам.

Я отстранялся от нее, все глубже вдавливая голову в подушку, но губы девушки не отрывались от моих. Я задыхался, меня тошнило от запаха пивного перегара, от ее хищного рта, от выражения ее глаз.

Она подняла голову, и я смог перевести дыхание.

– Кто-то идет!
– вскрикнула, глядя на дверь, стоявшая в ногах кровати девушка.

Та, что сидела около меня, подняла голову и оглянулась через плечо. Дверь открылась, и вошел уже знакомый мне кучер дилижанса. Он бросил на меня быстрый взгляд, и я снова почувствовал, что он видит меня насквозь. Это был взгляд человека, на которого можно положиться.

– Что ты здесь делаешь?
– сказал он девушке, все еще сидевшей на кровати; голос его звучал жестко, глаза смотрели сурово.

– Не суйся не в свое дело, пес, - огрызнулась она.

– Убирайся отсюда, - коротко приказал он, указывая на дверь.
– Убирайся и оставь его в покое.

– Какого черта...
– начала было она.

– Я сказал, убирайся отсюда!
– Он сделал шаг. Девушка торопливо встала.

– Только тронь меня, я тебе покажу!

– Убирайся!

Он вышел за девушками в коридор и вскоре вернулся.

– Спи!
– сказал он.
– Они больше не придут. Я потушу свет.

Кучер погасил лампу и спокойно сказал:

– Завтра ты перейдешь в мою комнату.

Потом он вышел и закрыл за собой дверь.

Я почувствовал себя состарившимся на много лет. То, что я узнал в этот вечер, казалось, навсегда отняло у меня беззаботную юность. "Теперь, - думал я, - я знаю все о мужчинах и женщинах. Я знаю такое, что никогда не смогу повторить. Остаток своей жизни, - думал я, лежа в постели в темноте, - я должен посвятить писанию книг, которые вложу все свое знание жизни; я разоблачу пороки, о существовании которых большинство людей, конечно, и не подозревает.

Я разоблачу всех негодяев, подонков, которых увидел в этом кабаке!" (Лексикон, бывший здесь в ходу, уже явно начал сказываться на мне.)

Но в глубине души жила страшная тревога. Я был убежден, что поцелуй девушки связал меня с ней. Она поставила на мне клеймо, совсем как клеймил лошадей отец; теперь я принадлежу ей.

Я не сомневался, что утром она явится ко мне, чтобы обсудить наши отношения, и, конечно, потребует, чтобы я женился на ней.

Мысль о браке с этой девушкой приводила меня в ужас. Я представлял, как она будет сидеть в моей комнате и пить пиво, в то время как я буду готовить обед и мыть посуду. И уж, конечно, никогда, никогда я не смогу писать.