Это были бездомные, опустившиеся люди, алкоголики, потреблявшие "мето" {Метиловый спирт. (Прим. перев.}) маньяки. Они шли на улицу, потому что там кипела жизнь; черпая из этого источника, они пополняли свои угасающие силы. Кроме того, там они были в обществе людей и ощущали себя его частицей, даже если это общество презирало и отвергало их,

Эти люди уже утратили способность протестовать, бороться. Они смирились с нуждой. Возможность поболтать была единственным доступным им удовольствием. Но о чем могли они разговаривать с весело настроенными прохожими? Захотят ли те их слушать? А выслушав, поймут ли? Оставались такие же горемыки, как они, птицы того же полета. Это были для них подходящие собеседники. Знакомства завязывались быстро, быстро находилась и тема для разговора.

Останавливались поболтать они и со мной, увидев, как я стою, прислонившись к стене. Стоя рядом, мы рассматривали прохожих. Мы не обменивались предварительно шутками, не искали повода заговорить; дело обходилось и без замечаний о погоде. Мои одинокие уличные бдения были достаточным поводом для знакомства. У нас сразу находился общий язык.

Иногда разговор начинался с вопроса:

– А чего это ты на костылях? Что случилось-то?

– Паралич.

– Скверная штука...
– Считая вопрос исчерпанным, собеседник переходил к другой теме.

– Когда-нибудь думал о самоубийстве?
– спросил меня какой-то мужчина. На этот вопрос навел его вовсе не мой вид - просто он сам подумывал об этом.

Он был худ и изможден, с лицом закоренелого пьяницы; остановился он рядом со мной внезапно, словно повинуясь какому-то внутреннему импульсу. Щеки у него ввалились, вокруг губ запеклась грязь. Потрепанные брюки были подвязаны веревкой. Рубашка без пуговиц. Из-под драной шляпы выбивались курчавые волосы. Иногда он вздрагивал, хотя вечер был теплый. Пахло от него как из мусорных ящиков в темных переулках.

– Нет, - сказал я, - не думал; то есть, конечно, думал иногда, но это дело не для меня.

– А я думаю, - сказал он.
– И даже часто. Но не надо с этим спешить, лучше выждать. Он изменил тон.

– А зачем мы вообще живем, спрашивается? Какого черта это нам надо? Я где-то читал, что китайцы не боятся смерти. Им наплевать на нее. Что у них за жизнь - работают целый день и валятся спать голодные. А у меня жизнь чем лучше? Но хватит думать об этом, а то еще с ума спятишь. Себя прикончить это, знаешь ли, легче легкого.
– Он вытянул вперед руки ладонями кверху и стал рассматривать их, словно прикидывая, годятся ли они для того, чтобы привести приговор в исполнение.
– А впрочем, может, и нелегко. Не узнаешь ведь, пока сам не попробуешь.

– Я все время думаю об этом - в трамваях, в поездах, повсюду, продолжал он.
– Какой смысл во всем этом? Через пятьдесят лет никого из нас не будет в живых. Представь себе, что на этой улице убили бы сто человек. Сейчас все газеты стали бы трубить об этом, а через сто лет те же газеты напишут, что тогда-то произошел несчастный случай, и никого это не тронет, ведь верно?

– Пьешь "мето"?
– спросил я.

– Иногда пью... Немного... Только если нет ничего другого.

– Трудно бросить пить, - заметил я.

– Невозможно. В том-то и беда. Не можешь отвыкнуть, да и все тут.
– Он задумался на мгновение и сказал: - Хотел бы я сидеть наверху, на небе, и поглядывать на землю. Видел бы ты, какие поганые дела здесь творятся, у тебя бы глаза на лоб полезли.

Постепенно я узнал многих из этих бродяг. Среди них попадались люди скучные, нагонявшие тоску, и те, кто мне нравился, предостерегали меня:

– Ты с этим парнем больше не разговаривай. Изведет тебя. Больно любит поучать. О чем ни заведешь речь, он все знает наперед. Достаточно сказать ему: "Здорово", - и ты пропал.

Кое-кто делился со мной своими мыслями о книгах.

– Погляди, сколько книжек в витрине. За всю жизнь их не перечитаешь. Но о чем говорится в доброй половине из них, я и так знаю. Видишь картинку: девушку обнимает парень. Вот об этом в них и говорится. Кто захочет читать о тебе или обо мне, когда есть книга про эту девчонку.

– Вон видишь еще книгу - называется "Маленький священник", - продолжал он.
– Так вот послушай меня. Если это первое издание, оно стоит кучу денег. Вроде как марки - чем старее, тем дороже. Я знал одного малого - вся комната у него была забита книгами. Он мне показывал, когда я у него плотничал. "Среди этих книг много очень ценных, - говорил он.
– Все - первые издания". Этот малый просто выжидал, чтобы продать их получше.

Расставшись с этими людьми, я записывал все, что они говорили, в свой блокнот. Я как зачарованный прислушивался к словам собеседника, напряженно ожидая, что вдруг он обронит какую-нибудь фразу, которая навсегда запечатлеет его в моей памяти, или, наоборот, рассчитывая услышать от него что-то такое, что с одинаковым правом мог бы сказать каждый человек.

С этими людьми я разделял их развлечения - ходил слушать уличные проповеди Армии спасения или разглагольствования какого-нибудь чудака на уличном перекрестке, слышал, как каялись томимые жаждой алкоголики, живописуя свое падение и последовавшее за ним исцеление, - после чего они неверным шагом устремлялись в ближайшую пивную.