Мама глянула на неё искоса.

— Пожалуй, вы правы, — раздумчиво сказала она. — Отложим его до утра, а то животы разболятся. — И она накрыла Анин «кухен» пластмассовой крышкой от бывшей хлебницы.

Чтобы не заветрился.

Мы живём на самом верхнем этаже — на шестом, в этом месте дом образовывает башню. Башню, увенчанную шпилем, в прекрасном стиле «слава победителям». Иной раз мне кажется, что конструктивистские стены нашего «Дома специалистов» раздражённо бурчат:

— Ананас! Ананас на шпиле — какое мещанство, фу!

— От «фу» слышу! — верещит сверху обдуваемый всеми ветрами фрукт, — я приношу в дом благополучие и достаток, и…

— Да ведь ты же не в доме, — ворчливо отвечают кирпичи и цемент, и недогоревшие в войну балки, — ты на самом верху.

— Вот именно, — гордо и опасливо фыркает ананас, — я отвечаю за весь дом, и к тому же в меня четыре раза попала молния, тугодумы.

— А в нас два раза бомба, — бурчат подавленно стены.

С нашего балкона отличный вид. И из моей «закаморки» тоже — в хорошую погоду можно увидеть вокзал. Но я редко разглядываю виды так поздно. Моё окно на запад — мало ли кого в нём можно увидать ночью.

Я сидел один на кухне. В кресле. Мама забыла на тумбе «Сагу о Форсайтах», от нечего делать я листал книгу.

— Ирен невыносима иногда, — бабушка устроилась напротив меня и умащивала руки зелёным кремом из тёмной баночки. Пахло дягилем и мятой.

— Что это вы подкрадываетесь, — буркнул я и захлопнул том, — заикаться скоро стану.

— Не станешь совершенно, — милосердно ответила бабушка. — Как тебе Сомс?

— Нудный тип, — определился я.

— Кровопивца, что пьявка, — согласилась бабушка.

— Вот и поделом ему эта Ирен, такая же точно, ещё и с претензиями, — продолжил я. — А вообще, подумайте, как замечательно — нажиться на чае.

— Галантный товар, — поддержала меня бабушка и завинтила банку с кремом.

— Что бы он сделал, если бы увидел наш чай, «Три слона», например? — хмыкнул я, — Джолион, в смысле.

— Мышлю, же одкинул[47], — ответила бабушка и внимательно оглядела руки, — решительный менсчина[48] был.

— Ой, да, такой поступок — выкинуть чай, — фыркнул я.

— Иногда, — медленно проговорила бабушка, — отказаться всегда поступок, например от подношений.

— Хм, — решился сказать я, так и не догадавшись, к чему она клонит. В этот момент в кухню вошла мама. Вся сонная и разомлевшая.

— Заходила к Тиночке, — заявила мама, борясь с зевком, — спит без задних ног. Бедная девочка, устала…

— Так много работает… — злобно сказал я.

Бабушка метнула в меня взгляд, больше похожий на копьё.

— Направду, — сказала она, — осень, короткий свет. Вся эта мгла. Тут устанешь.

— Ну, пойдёмте отдохнём и мы, — прозевавшись, сказала мама, — такой был фильм чудесный — всю юность вспомнила.

— Ты танцевала во второразрядном балете, и к тебе сватался капитан из Шотландии? — поинтересовался я.

— Почти так всё и было. Догада, — загадочно изрекла она и взяла хмуро разглядывающую пирог бабушку под локоть. — Идёмте, Елена Романовна. Вы сегодня столько трудились. Мне даже неудобно. Теперь спать и немедленно.

— Но что вы, что вы, Лика, — отозвалась бабушка, — мне то абсолютно не в тягость, ведь так помог Лесик, что рада.

Они ушли в мамину комнату — через несколько минут от оттуда донеслись голоса, бабушкино покашливание, затем свет погас.

Я отправился к себе, в «закаморке» было холодно, на кровати, компактно свернувшись, лежала Бася. Вокруг дома ветер высвистывал приближающуюся в клубах тумана Ночь Дымов.

На всякий случай я пошарил за книгами — ничего. Беспощадною рукою безжалостная бабушка реквизировала замечательную сонную бутылочку. Почти полную, кстати.

«Кошмары обеспечены», — мрачно подумал я и спихнул кошку в ноги. Бася громко зевнула.

«Только волки, только совы

По ночам гулять готовы.

Рыщут, ищут, где украсть,

Разевают клюв и пасть»,

— вспомнил я и уснул…

Трень-трень… трень… трень-трень. Телефон разрывался в кухне — звонко и отвратительно. Хотелось ненавидеть.

«Междугородка, — недовольно подумал я. — Прямо с утра. А ведь снился рай… Ну, почти. Надо же было влезть и изгадить. Дзынь-дилень. А пол холодный!»