— Всё равно не попадёшь, не успеешь, учи не учи, — сказал я. От воды в раковине пошёл пар.

Инга проходила мимо меня, как всегда — серьёзная, сосредоточенная, чуть сутулясь. В проёме кухонной двери она остановилась.

— Что это значит: «Не попаду…»? — возмутилась она. — Что ты выдумываешь!

— Проспишь, — ответил я и зачерпнул соды из чашки. Мы моем посуду содой, мама считает — так гигиеничнее.

— Хм! — грозно изрекла «Инеза». — Посмотрим!

И удалилась к себе. Зверь следовал за нею. Кош ка.

— Давайте глянем телевизор, — заполнила паузу мама. — Вдруг там новости или фильм приятный.

— Да-да, — оживилась бабушка. — телевизия!

И к моему удовольствию совершила промах — хлопнула в ладоши. Телевизор расцвёл серебристым светом и показал нам Вивьен Ли. В беретике.

— 0-о-о, — сказала мама и передвинула стул поближе. — Хорошенькое дело! Это ведь «Мост Ватерлоо», да ещё и трофейный! И какой, интересно, это канал?

— Кухонный, — заметил я, выключив воду и расставив тарелки. — Он разрешён…

Бабушка окинула меня недобрым взглядом и явила вертикальную морщину меж бровей.

— Менший ёнзык май[45], — буркнула она. По экрану прошла еле различимая помеха — будто рука ребёнка, подростка… тень.

В коридоре проскрипели половицы, далеко-далеко внизу, взвизгнув пружиной, гулко хлопнула входная дверь.

Я вымыл посуду и оставил маму и бабушку в кухне, под негнущимся взглядом мадам Ольги[46].

Из комнаты Тины доносилось ровное и монотонное бормотание, перемежаемое хихиканьем. Судя по шнуру, уползшему под дверь комнаты, сестра плотно села на телефон, презрев грядущий коллоквиум. Из кухни донёсся сдавленный крик — видать, телевизор явил капитана Кронина…

Я закрыл за собою дверь. В моей комнате было прохладно и пахло сухой травой, будто летом. Я ведь живу окнами на запад, скорее на северо-запад, и солнце не заглядывает в мою комнату — к чему оно в бывшем чулане?

Альманах лежал на столе, совершенно закрытый и какой-то весь потускневший. От нечего делать я постучал по нему пальцем.

— Фат-фит, — уговаривающим тоном заметил я.

Альманах призадумался на минутку, а татем открылся и зашелестел страницами…

«…По воскресеньям и праздникам он весь день оставался один, и тогда единственным утешением его было чтение книг, которые учитель позволял ему брать из небольшой своей библиотеки».

Кто-то возился у входа… Осторожно позвонил. Три раза. Условных. Ко мне.

Я вышел в коридор. Перед входной дверью красовалась Бася и задумчиво рычала в пространство. Из кухни доносилось журчание телевизора — нежный голос, с еле уловимой хрипотцой, спросил по-английски:

— А к чему эти свечи в оркестре?

— Сейчас увидите, — ответил другой голос, мужской. — Всему своё время.

Бабушка и мама вздохнули, хором.

— Я сшила себе точно такое же платье, тогда, — сказала мама, чуть растягивая слова, она делала так всегда, чтобы скрыть волнение. — В горошек. Материала не хватило, и пришлось подбирать, да ещё где — на барахолке. Еле нашла, все как с ума посходили от этого горошка. Пришлось делать кант шире.

— Вы, Лика, всегда найдёте выход, — добродушно заметила бабушка.

— И не говорите, — усмехнулась мама. — Сделаю погромче, вы не возражаете?

— Нет, не стоит, не стоит, — всколыхнулась бабушка. — Я сама. Техника капрызна.

И кухню заполнил вальс «Погасшие свечи».

В дверь позвонили ещё раз. Из Ингиной комнаты раздался ворчливый возглас, и что-то звякнуло. Я скоренько пробежал по холодным половицам. Кошка, мрачной чёрной статуэткой восседающая у двери, наблюдала за дверной цепочкой, раскачивающейся подобно маятнику.

Я приоткрыл входную дверь — на коврике перед нею лежал клубочек ниток, синих, на вид шерстяных.

«Снова здравствуйте, — подумал я, — когда вы уже наколдуетесь. Хилеры, блин».

… Шерсть. Как с ней одновременно и трудно, и легко работать.

Железо слишком хорошо помнит кровь, кирпичи не могут позабыть пот и слёзы, дерево чудесно сохраняет радость, а вот шерсть… Шерсть частица живого, и она замечательно впитывает сказанное в ее присутствии.

Я выдохнул и обратил к клубочку старые слова. Он незамедлительно крикнул дурным голосом, задёргался и истаял белыми искорками, холодными и злыми, будто бенгальские огни. В конце что-то зашипело, и над местом, где валялся клубочек, поднялось небольшое, зловонное облачко.

— Да будет так, — прокашлялся я.

На площадке ощутимо попахивало серой. Я закрыл дверь.

В это время в комнате тренькнул телефон — Инезилья отсоединилась и бросилась грызть гранит.

— Я тебе покажу «Как не стыдно», — мстительно подумал я и навёл на Ингу сон грядущий, надо сказать, приятный.

Я вернулся к себе. Альманах лежал на столе по-прежнему — распростертый и оставленный.

— Что ты обо всём этом думаешь? — спросил я у него. «Libra Negra» обидчиво кашлянула пылью и изрыгнула нехотя два слова.