– Овец твоих дядя Карим купит, он каждый день в город мясо возит на продажу… – тараторила соседка.

– Кур, гусей тоже бы … – успела вставить Хаят-апай. – У меня не хватит денег… Корову жалко, но…

– За корову я тебе, так и быть, дам денег-та. Временно. Вернешься, отдашь как-нибудь… – Фатима добродушно махнула рукой, засмеялась: – Вдруг убьют тебя там, в Чечне, тебе же жалко будет, что корову мне бесплатно оставила…

– Типун тебе на язык! – Хаят-апай впервые за этот день улыбнулась. – Вернусь! Назло тебе вернусь! Смотри у меня, не жадничай, корми мою красавицу хорошо! Она в феврале отелиться должна. Присматривай как положено, не то… знаешь меня… – она шутливо пригрозила указательным пальцем. – Все равно денег сколько надо не соберу. Туда доехать хватит, а как обратно… Помоги, Аллах!

– Да ладно тебе, старая, ты же наши обычаи знаешь, в беде односельчане не оставят-та. Помогут и в этот раз… – добродушно успокоила соседка. – Ты лучше налей-ка мне своей настойки, что-то голова разболелась.

– Смотри, засосет тебя эта бутылка… – проворчала хозяйка, доставая из шкафа графин.

– Точно, точно! Болит окаянная, видимо, погода меняется. Вот потрогай, какая горячая, как самовар, – Фатима взяла руку Хаят-апай и поднесла ко лбу. – Чуешь, горит?

– Ничего у тебя не горит, хватит придуриваться, иди домой, не мешайся, завтра займемся делами… – посуровела хозяйка, отбирая графин у соседки, которая уже успела повторно наполнить стакан.

– Иду, иду, милая, – притворно-любезно защебетала Фатима и, опрокинув стакан, осторожно поставила его на стол, утерла губы ладошкой. Уже у дверей остановилась и каким-то не своим голосом проговорила:

– Как я хочу, Господи, чтобы ты, старая скряга, вернулась со своим Тагиром!

– Вернусь, не беспокойся, и Тагира привезу! – почти выкрикнула ей вслед Хаят-апай. – Ты только корову корми…

Она подошла к окну и посмотрела, как, немного сутулясь и размахивая руками, уходила Фатима. «Точь-в-точь как ее мать, – подумала женщина, закрывая занавеску. – Идет, разговаривает сама с собой…»

… С этой семьей у нее всегда были особые отношения. С Закией, матерью Фатимы, они росли как родные сестры, хотя Хаят была на пять лет моложе. В тридцать седьмом Закия вышла замуж и до начала сорок первого родила троих детей. Правда, последний ребенок появился, когда ее муж уже ушел на фронт. Хаят-апай успела прожить в замужестве всего два месяца. Их мужья прислали домой лишь по одному письму. Больше известий от них не было. Оба сложили головы под Москвой. Хаят практически переехала жить к своей подруге – помогала ей растить детей. Все пайки, которые она зарабатывала в колхозе, делила с семьей Закии. Благо отец Хаят был инвалидом, его не взяли на фронт, и он продолжал работать директором школы. Мать, будучи фельдшером, выхаживала раненых, поступающих c фронта в деревенскую больницу, приспособленную под госпиталь.

Уже в конце войны, в марте сорок пятого, точнее – шестнадцатого числа, они с Закией на складе просеивали зерно для весенне-полевых работ. Только собрались домой, прибежала кладовщица и шепотом сообщила, что у околицы стоят люди «из органов» и проверяют всех, кто возвращается c фермы и складов.

– Осмотрите свои карманы, чтобы ни одного зернышка не было! – предупредила она.

Хаят пощупала карманы телогрейки, достала оттуда случайно попавшие штук восемь зернышек, бросила в кучу.

– Пошли, Закия! – сказала она. – Наверное, твои ребятишки заждались нас…

Вместе подруги вышли из склада, и вскоре к ним присоединились еще несколько женщин.

Кладовщица сказала правду: у моста их встретила группа мужчин в шинелях. Они молча, профессионально стали обыскивать колхозниц.

Фатима спокойно подошла к одному из них и язвительно спросила:

– Как думаешь, обыскивать женщин труднее, чем воевать на фронте?

Он угрюмо посмотрел на нее и прохрипел:

– Договоришься у меня! Где сегодня работала?

– На складе, зерно перебирала, – устало ответила она.

– И с собой, конечно, прихватила…

– Откуда? Мы не воруем, – смело отчеканила Хаят, глядя ему в лицо.

– Сейчас проверим, – сказал тот и заставил ее снять валенки. Прошелся по голеням и засунул руку в карман фуфайки.

– А это что? Говоришь, не воруешь?.. – победно воскликнул он, вытаскивая расшитый платочек с завернутой в него горстью зерна.

Хаят от неожиданности потеряла дар речи.

– Чего молчишь? – с нескрываемой издевкой энкавэдэшник посмотрел на девушку. – Ишь, какая честная! А вот и попалась…

– Это не мой платочек! – отчаянно закричала Хаят. – Товарищи, клянусь, у меня нет такого платочка…

– Чей же он тогда? – допытывался подошедший офицер. Он развернул платочек, осмотрел содержимое и многозначительно усмехнулся. – Да, подруга, лет на пять потянет, может, и больше… лет, эдак на десять. А ведь такая смелая и честная казалась…

Хаят с ужасом уставилась на платочек и никак не могла понять, откуда он, кому принадлежит… Она, как затравленный зверек, попыталась найти поддержку у своих односельчанок.