— Считаешь, что устроилась? Это все, о чем мечтает женщина? Никаких желаний, возвышенных идей, почти недостижимых целей? Ты не стремишься, например, завоевать весь мир?

— Нет, не стремлюсь. О мечтах не люблю распространяться, потому что, вероятно, суеверна. Расскажу о планах — Бога рассмешу. Это тайна…

— От мужа?

— В том числе!

— Ты не проста, Ася Олеговна, — Костя цокает языком, покачивая головой.

Это комплимент? Он радуется, доволен, что у его женщины в жизни, помимо шмоток или чего подобного, есть то, что недоступно ни для понимания, ни для осязания. Конечно, я к чему-то сокровенно важному стремлюсь. Безусловно, опаздываю и хожу окольными путями. Продвижение к счастью, к сожалению, не проходит по короткому пути. Так сложилось, что уже целый год я больше не принадлежу себе:

«Сынок, сынок, сынок…».

— Но у меня нет таких возможностей. В поисках родителей я вряд ли смогу что-то раскопать. Всего лишь интересуюсь твоим мнением. Итак?

— Не стоит об этом даже беспокоиться, поскольку я не вижу смысла в теплых встречах с тем человеком, который выкинул меня в картонном ящике на свалку. Скажи… Ответь! Но только честно. От меня воняет?

— Что? — он широко распахивает глаза и, кажется, недоумевает. — Нет. Что ты несешь?

— Ты знаешь, иногда кажется, что тот противный запах намертво забрался мне под кожу, въелся, заполнил полости, проникнул в каждую вену и артерию, просочился в сухожилия, навечно отравил жуткой гнилью кровь и сделал непригодным для использования мое тело.

— Что с тобой?

— Я не люблю разговоры на такие темы — слишком рана глубока, но ты настоял и вынудил. Всё, всё, всё!

— Эта Анна Яковлева… Лучше расскажи о ней. Эта женщина тебя любила? — обхватив меня за плечи, он вдруг силком подтягивает к себе. — Не упрямься, иди ко мне.

Не знаю, но она была всегда внимательна и очень терпелива.

— Ты плохо себя вела? Капризничала и строила неприступную царицу?

— Мне тяжело об этом судить. В конце концов, я была ребенком, жалкой подопечной, случайно вылупившейся человеческой личинкой, получившей супершанс на жизнь. Понимаю, что говорю о себе в негативе и с пренебрежением, но с правдой трудно спорить. Такие дома — живые язвы на теле добропорядочного общества в цивилизованном государстве.

— Это грубо, жена.

— Значит, я грубая и злая, — произношу, почти не раздвигая губ. — Однако я точно помню, что всегда хотела ласки и любви. Вероятно, это жалкий остаток, возможно, атавизм, настойчиво взывающий о спасении тела и души. Я их, сейчас мне кажется, выпрашивала, клянчила, просила милостыню, как маленькая попрошайка. Думаю, что подобной беспривязностью многих раздражала. Еще бы! Представь, что рядом крутится малявка, заглядывающая тебе в лицо. Как бы ты поступил?

— Не знаю, — прикрыв глаза, мне отвечает.

— Накричал бы?

— Зависит от того, как ты просила. Если продемонстрируешь, то я смогу конкретнее ответить на поставленный вопрос.

Нет уж! Хватит! Я в той жизни хорошо напресмыкалась. Он не дождется того, о чем просит, скрывая темный взгляд.

— Всего лишь хотела по вечерам скручиваться в жесткий бублик у теплого бока, слышать только низкий, но мягкий и спокойный, голос, смотреть на мир глазами этой женщины, дышать с ней в такт. Она была мудрым, но глубоко несчастным человеком…

Своих детей, как, впрочем, и мужа, у доброй Яковлевой не было. В ответ на все вопросы о семейном положении «мама» загадочно улыбалась и глубоко вздыхала, и выдерживая определенную паузу, обычно резюмировала тем, что у нее слишком много непослушных воспитанников, каждому из которых она хотела бы уделить максимум своего внимания. А будь у нее, например, полноценная семья — муж и выводок непоседливых детей — заветное желание обнять всех страждущих никогда бы не исполнилось. Так что:

«Все только к лучшему, цыпленок» — с улыбкой отвечала и гладила меня по голове.

— У тебя были мальчики? Поклонники или ухажеры? Наглые козлы?

— Мне кажется, ты определенно знаешь на свой вопрос ответ.

— И все же?

— Нет.

— Почему? — целует в плечо и вместе с этим стягивает простынь, которой я спасаюсь от него.

— Не знаю. Наверное, я им не нравилась.

— Не нравилась ты или они тебе не нравились?

Есть существенная разница?

— Все вместе.

— Хм! — обводит контур обнажившегося полушария, ногтем царапая и потирая вздыбленный сосок.

— Я… Я… Наверное, не хочу. Вернее, не готова. Ты сказал, что с этим можно подождать. Передумал?

— Вот ты и боишься, трусиха. Этот ужас, по всей видимости, тебе не по плечу?

Костя целует мою шею, а я вместо погружения в сладостное наслаждение, прислушиваюсь к звукам, которые не доносятся, как я не стараюсь, напрягаясь, из детской рации, подмигивающей ярко-голубым светлячком маленького индикатора.

— Я сейчас приду. Прости, — выворачиваюсь из его объятий, подбираю свой халат, и на ходу пропуская руки в рукава, вылетаю пулей из нашей спальни, перед этим зайцем выпрыгнув из супружеской кровати…