— Анна Константиновна? — шепчет в ухо муж.

— А?

У меня проблемы с идентификацией реальности. Я не понимаю, где и в каком измерении нахожусь.

— Вам комфортно, моё маленькое солнышко? — целует мой висок, специально задевая бровь, ресницы и закрытый глаз.

— Что? — вздрагиваю и сжимаю внутри застрявший член.

— Ох, е. ать! — муж жмурится и, впившись пальцами мне в ягодицы, впечатывает ещё теснее нас. — Ты успокойся, Цыпа, а то я за себя не ручаюсь. Ты основательно подоила меня. Я… Блин, Аська. Он, сука, по-прежнему стоит… Я… Я… Пять, блядь, минут, — расставив пальцы, отмеряет наш хронометраж.

— Устал? — собираю пальцами капельки пота на его щеке, виске и лбу.

— Нет. Но… — муж неровно дышит, свистит, хрипит и кашляет, улыбается и ярко скалится.

— Тебе хорошо со мной? — шепчу.

— Очень!

— Анечка! Пусть будет Аннушка. Ты не возражаешь?

Костя смотрит мне в глаза и отрицательно мотает головой.

«Спасибо, спасибо… Я так тебя люблю!».

Ещё год спустя

— Когда? — шепчу на ухо Юрьеву.

— Ещё две недели, — а он бубнит в песок, понурив голову. — Скорее бы! Она устала и я, откровенно говоря, задрался спать на диване. Последние деньки — самые тяжелые. Знал, конечно, об этом заранее, но не предполагал, что это будет настолько паскудно.

Похоже, будущие родители томительным ожиданием сильно маются?

— Чай ты уже не мальчик, да? — ехидно ухмыляюсь. — Кантуешься на дерматиновой обивке? — но глаза всё же округляю. — Выгнала или по собственной инициативе ушёл?

— Моё желание, — начбез гордо задирает нос. — Ей жарко, Костя, и нечем дышать, когда я рядом. Видите ли, здоровый лось — чересчур горячий, потом неуклюжий, грубый, и разумеется, вонючий, потный, оттого противно мокрый. От меня чем-то пахнет? — задрав руку, принюхивается к собственной подмышке. — Я ни хрена не замечаю, да хоть бы вы про это подсказали. Чёрт!

Да вроде нет! По-моему, всё, как обычно. Определенно, так, как надо.

— У неё все чувства обострены. Я с трудом понимаю, о чём, конечно, речь, но Ольга, как первоклассная ищейка, взявшая чёткий след. Чует, видит, слышит и пасёт. Заняла охотничью стойку и…

— Лапу задрала? — шёпотом подсказываю. — А ты под хвост засунул нос, лизнул, принюхался, повыл и понял, что…

— Смешно? — вскинувшись, он не дает договорить. — Я, блядь, серьезно, а ты… Отец-герой! У тебя вон, собственными ногами чадо ходит, а у нас ютится в тесном животе.

— Не то чтобы смешно, — я дёргаю плечами, — просто…

Очень необычно! Три здоровых мужика рассиживаются на деревянном лежаке и делятся впечатлениями о непростой семейной жизни. Причем у каждого есть скрытый козырь в рукаве.

У Юрьева — долгожданные роды и выстраданное счастье, у Фролова — непростые отношения с крайне несговорчивой, тяжелой по характеру, чрезвычайно непокорной женщиной, а у меня — любимая жена, дом — до краев наполненная счастьем чаша, и двухлетний говорливый пацанёнок.

— Жена — оголенный тонкий провод, Костя. Это невозможно, сухо и без соответствующих эпитетов, описать. Искрит, потрескивает и крутится змеёй. Не хватает только знака: «Стой! Не подходи!», а то…

— Убьёт? — встревает, как всегда, не вовремя Сашок. — А можно чуть-чуть погромче, зайчики? — толкается в моё плечо. — Замахался прислушиваться к тому, что происходит на той стороне развёрнутой подстилки. О чём шепчемся? Жёнам кости перемываете?

— Через четырнадцать дней всё решится, — повысив голос, говорит Роман. — Что-то ещё интересует, писюша?

— И ты наконец-то станешь па-а-апо-о-о-й, — умиляясь, Фролов разводит руки по сторонам.

— Не перегибай, старик, — мгновенно отрезвляю.

— И даже в мыслях не было. Однако! Дорогой мой босс, выдели, будь так любезен, Роману Игоревичу оплачиваемый отпуск по уходу за пока ещё беременной женой, а то он сильно восприимчивый ко всем деталям стал. Дело не по делу сокращается всей поверхностью своей толстенной шкуры. Он прям перекатывается. Танцует змеиный танец. Знаешь, как гигантский питон, от жадности засунувший к себе в желудок не менее огромного кроля. Давится, давится бедняга, краснеет, бздит, конечно, разрывает щёки, потом всё-таки глотает и переваривает с наглухо закрытым ртом. А в глазах такая вселенская скорбь от несварения стоит, хоть волком вой. Вот он опосля и скалится, плюется, срыгивает то, что не зашло. Кости там всякие, хрящи, возможно, зубные драгкоронки…

— У кроля? — в один голос тянем с Ромкой.

— Бывали случаи, — парирует спокойно. — И что? Подобные прецеденты непрерывно заполняют маленькие карточки в архивах с фамилиями беспокойных возрастных мужей. Ему ведь сорок два годика недавно стукнуло. Нервная система расшатана, физическая форма не на должной высоте, да и обстановочка всё гаже и гаже. У него постоянно тянется слюна, свисает прозрачными шнурками, как будто Юрьев хочет пить. Боюсь, как бы бешенство собственная безопасность в наш милый дом не принесла. Ромыч обидчив стал до невозможности. Это из собственных наблюдений, если что. Такая, знаешь, о-о-очень престарелая девочка в штанах. Что я не скажу, куда не посмотрю, как не сяду, как сигарету не прикурю, как…