– Ты ничего не можешь для меня сделать, кем бы ты ни был, так что...

– Может быть, просто не сегодня.

Что-то в тоне его голоса - возможно, уверенность, с которой он говорил, как будто знал о Джеффе Карре все, что только можно было знать, - заставило Джеффа снова повернуться к нему.

– Но грядет сильная буря, друг мой, - сказал Мейс, соединяя большой и указательный пальцы правой руки в круг и проводя средним пальцем левой руки туда-сюда, туда-сюда с тихим, придыхательным смешком.

– О, Господи!
– простонал Джефф и поспешил прочь, едва не сорвавшись на бег, сбитый с толку навалившимся на него свинцово-тяжелым чувством, словно часть его сознания отвалилась, открыв черную, бесконечную яму, в которую лучше не заглядывать.

Выйдя на улицу, он вдохнул прохладный воздух, остановился на тротуаре и посмотрел на небо.

Серые тучи стали еще темнее.

"... грядет сильная буря..."

Дождь обрызгал его лицо и со змеиным шипением начал падать вокруг.

15.

Эрин Карр стояла на коленях и рылась в коробке, которую достала из шкафа в холле, когда услышала, что в стене за ее спиной что-то шевелится.

– Опять проклятые мыши, - пробормотала она. У них были проблемы с мышами восемнадцать месяцев назад, но хозяин дома быстро разобрался с ними, заверив жильцов, что в будущем такого не повторится.

Очевидно, он ошибался.

Не найдя катушку темно-синих ниток, необходимых ей для пошива полицейской формы для одной из кукол, она достала из шкафа коробку, в которой хранила всякое барахло. Та была заполнена обрывками бумаги, множеством ручек, карандашей, мелков, кисточек, парой устаревших телефонных справочников, ножницами, клубками бечевки и резинок, скрепками и прищепками, и это она еще даже не дошла до дна.

Пока Джефф и Мэллори находились в школе, Эрин проводила большую часть времени, работая над своими куклами и общаясь с клиентами "Фэнтези Лайн". Вскоре после того, как дети возвращались домой, она шла работать в бары. Десять дней назад она начала танцевать в трех разных барах, помимо "Плейленда": "У жаждущего Джека", "Плейпен" и "Блуждающий глаз". Эрин зарабатывала больше денег, но, работая семь ночей в неделю, у нее оставалось мало времени на себя и еще меньше - на сына и дочь.

За те недолгие часы, пока они втроем оставались дома по вечерам, она поняла, что в квартире так же тихо, как и тогда, когда она была там одна. Обычно Джефф и Мэллори болтали, как две старые девы. Она была слишком занята, чтобы обращать на это внимание, но сейчас, разбирая коробку, задумалась, нет ли между ними проблем.

Приближались выходные. Может быть, было бы неплохо, если бы она выкроила время, чтобы втроем сделать что-нибудь вместе, сходить в кино или на спектакль, поужинать.

Эрин нашла катушку синих ниток в углу коробки под несколькими пачками спичек. Она достала ее, положила на пол рядом с собой и принялась снова загружать коробку.

Когда она подняла старый экземпляр "Крестного отца", чтобы положить его обратно в коробку, из книги выпали несколько страниц, клей, удерживающий их, высох и потрескался, а вместе с ними выскочила фотография.

Половина снимка была оторвана. На оставшейся половине маленькая Мэллори, лет восьми, стояла, обняв отца. Она держала на руках Цезаря - плюшевую собаку, которая была с ней почти все детство. Она улыбалась с таким открытым счастливым выражением лица, какого Эрин не видела у нее уже много лет.

Эрин узнала снимок. Он был сделан летом, когда они ездили в Монтерей на выходные. Фотографировал Джефф. На оторванной половине Эрин должна была стоять напротив мужа, он обнимает ее за плечи, а ее лицо светится от смеха. Эту часть оторвали и выбросили, оставив рваный край на том месте, где когда-то находилась Эрин.

Ее глаза наполнились слезами. Она задалась вопросом, когда Мэллори оторвала ее изображение от фотографии и что в тот момент происходило в голове девушки.

Эрин вспомнила, как Мэллори обошла отца после того, как фотография была сделана, и крепко обняла мать, надув щеки и зажмурившись.

Эрин закрыла глаза и воскресила в памяти ощущение маленьких рук Мэллори, обхвативших ее и крепко сжавших. По лицу текли слезы, когда она сжимала в ладонях разорванную фотографию.

С тех пор как Рональд уехал, Эрин и Мэллори разговаривали только тогда, когда ссорились или обменивались нерешительными извинениями. Эрин уже давно не вспоминала, как все было раньше, и теперь жалела об этом. Потому что было больно.

Эрин догадывалась, что Мэллори винит свою мать в потере отца; она знала, что отсутствие Рональда больше всего ранило их дочь, и ей нужно было свалить вину на кого-то. Но Эрин не представляла, как преодолеть пропасть, которая образовалась между ними. Она не знала, как убедить Мэллори в том, что она, Эрин, была так же задета, хотя и не так потрясена внезапным отъездом Рональда. Эрин хотела рассказать Мэллори о бессонных ночах, которые она проводила в своей постели, размышляя о том, что она сделала или не сделала, в результате чего Рональд ушел, ни попрощавшись, ни объяснив свой поступок. Но когда бы они ни заговорили, самые пустяковые беседы превращались в злобные, горькие перепалки. Их отношения превратились в рану, которой не давали времени затянуться, срывая струп снова и снова.