Деду Леше все это не нравилось. Он не переставал ворчать, что ему нужно срочно попасть домой, у него жена после двух инфарктов и внучка с грудным ребенком. Но мы, повинуясь стадному чувству, продолжали идти в сторону большого скопления людей и военных.

Последнее, что помню – десятки автобусов и толпы, их разговоры, крики, хныканье детей, звуки заведенных двигателей и липкая, оглушающая темнота.

Что произошло и сколько времени я была в отключке – совершенно не помню. Даже не помню, как пришла в себя – только какими-то кусками и обрывками, а, может, и вовсе сама напридумывала. Помню торчащую из куртки арматуру, как раз там, где должна быть рука. Помню непередаваемую боль, когда попыталась встать. Вроде опять отключилась.

Следующее, что помню – иду по дороге в сторону дачи. Моросит дождь, ноги утопают в грязи обочины. На дороге все также стоят машины, но никого внутри нет. Людей вообще не помню. Очень холодно, мокро, очень хочется пить, очень болит рука. Все было ОЧЕНЬ плохо.

Проходя мимо очередной машины, заметила открытое окно и полбутылки Колы, валяющейся на пассажирском сидении. Я даже не раздумывала – протянула руку и забрала бутылку. Но от сладкой воды пить хотелось еще больше.

Вот только сейчас задумалась об одном моменте: когда шла, арматуры в руке уже не было. Скорее всего я ее выдернула, отчего снова потеряла сознание. А ведь за всю жизнь я ни разу не теряла сознание. Температура под сорок была, солнечный удар был, плохо в метро от духоты становилось, но сознание никогда еще не теряла.

И больше не хочу. После этого тошнит и кружится голова.

В себя я пришла 2 мая. Просто открыла глаза и поняла, что на даче. Сначала никак не могла вспомнить, как тут оказалась, ведь ключи потерялись вместе с сумкой где-то там, в городе. Но потом заметила деда Лешу, ковыряющегося кочергой в камине, и все стало на свои места.

С его слов я могу рассказать, что же тогда произошло.

Мы шли в сторону пункта регистрации, я впереди, дед же прилично отставал. Потом мы услышали громкий хлопок, начали сыпаться кирпичи. Деда Леша утверждал, что взрывы устроили провокаторы и смутьяны, он слышал мужские крики и ругань. Но я ничего такого не помню. Деда отбросило в сторону, а меня накрыли обломки дома, мимо которого мы шли. Он был уверен, что я погибла, и даже не подумал пытаться вызволить. Потом он очень раскаивался, но я на него ничуть не злюсь. Была бы я на его месте, сама бы бежала как можно дальше.

После взрывов началась паника и давка. Военные стреляли, люди орали, и дед решил поскорее сбежать из этого ада. Добрался пешком до дома, но там обнаружил только записку от внучки о том, что она, вместе с бабушкой и правнуком, едет в безопасное место. К ним пришли полицейские, сказали брать с собой только документы, а во дворе всех жителей ждали автобусы. Куда они едут – пока не знают, но обязательно встретятся с дедом где-то «там».

Деда Леша переночевал дома, но там не было воды и часто отключалось электричество, поэтому он решил вернуться на дачу, переждать недельку-другую, пока страсти улягутся, и уже тогда уезжать из города. Так он меня и нашел. Обходил дачи в поисках других людей и увидел меня, лежащую возле калитки. Думал, что умерла – была холодная, ни на что не реагировала и в себя не приходила.

Спас меня благодаря своей матери. Она у деда Леши всю войну санитаркой прошла, а после так и осталась в медицине, пятьдесят лет проработала в травмпункте. Сын после школы тоже хотел в медицину пойти, но продержался недолго: в армии у него напрочь отбили желание становиться медиком, так что он пошел рабочим на токарный станок. За ним всю жизнь и проработал. Однако медицинскую энциклопедию не выкинул. Отвез на дачу, где она пролежала сорок лет в ожидании меня. Упустим подробности лечения, скажу лишь, что сейчас от раны остался только уродливый шрам на предплечье, ну и периодические тянущие боли, когда погода менялась.