— Продолжайте синьор, — обратился дож к Ньяге, упомянувшему в своей речи войну между английским и французским королями, что вызвало перепалку их представителей.

— Итак, синьоры, — заговорил генуэзец с визгливыми нотками, приличными своему образу, — я полагаю недостойным Совету обсуждать какую-то новую болезнь, косящую скифов и греков. Вероятно, их беззакония переполнили чашу Господнего терпения. Христианскому же миру ничего не угрожает, и мы можем, вместо этого бесполезного обсуждения, поговорить о том, как извлечь наибольшую прибыль от скопившихся в Орде товаров. Их никто не вывозил за все годы, пока татары отказывались торговать с нашими городами. Теперь, слава Богу, они взялись за ум, и мы можем скупить все это очень дешево. Дело за кораблями...

— Не от схизматика слушать бы речи о хрестьянах и гневе Господнем, — громко проворчал массивный мужчина, маска которого не могла скрыть густую бороду. Было очевидно, что это и есть смоленский боярин, чья православная душа не вынесла хульных речей «поганого латинянина».

— Мы здесь не на богословском диспуте, синьоры, — вновь вмешался дож. — И я думаю, что вы не правы, — он с легким высокомерием поклонился Ньяге. — Беда эта не может не касаться дел христианских.

— Но ведь это татары в ней и виноваты! — опять подал голос генуэзец. — Разве Беда пошла не от их войска, когда они пытались забрать Каффу? Разве не они творили там ужасные вещи, катапультами бросая трупы своих же людей, умерших от болезни, через стены? От этого Беда пошла по городу, а потом на кораблях попала и к нам.

— Хоть хан Джанибек и правоверный мусульманин, в войске его не меньше христиан, чем в Каффе, — гость в страшной маске Черепа говорил со странным акцентом. Впрочем, латынь почти всех присутствующих оставляла желать лучшего, хотя все они отлично друг друга понимали.

Очевидно, заступившийся за татар и был уйгурским купцом. Его почитали во всех городах на великом восточном торговом пути, и он мог обеспечить безопасный путь караванов до самого Ханбалыка.

— Про заброшенные трупы — это ложь, — продолжал Череп. — Для монголов бесчестие — не хоронить своих умерших. А эта болезнь не щадит никого, и надо быть безумцем, чтобы так ее распространять.

Генуэзец вскинул руки в протестующем жесте, но уйгур все говорил, не обращая на это внимания:

— Товаров в Сарае и других местах, конечно, много, и там готовы продавать их гораздо дешевле настоящей цены. Но подумайте, о достойнейшие, что будет, когда они прибудут сюда, к вам?.. Болезнь ведь может затаиться и в них.

— Беду разносят блохи.

Реплику подала маска Дамы. Каковой она и являлась, что было поразительно, ибо представляла она султана египетских мамлюков. Дандоло знал, что это кыпчачка из Дикого поля, захваченная в детстве во время одной из междоусобных стычек и проданная в Египет. Там пленница попала в султанский гарем. В последовавшей вслед за смертью султана престолонаследной чехарде она стала женой одного из его сыновей, занявшего престол, а после безвременной смерти того — еще двоих султанов и до сих пор оставалась одной из самых влиятельных личностей магометанского королевства.

— В прошлом месяце в Аль-Искандарию пришел корабль из Судака с грузом мехов, — ее голос казался довольно молодым.

«Наверное, наложницей первого султана она стала, еще когда была совсем девочкой», — подумал дож.

— На нем было всего пятеро живых, — продолжала ханум. — Остальные умерли... Под конец живые не могли уже выбрасывать мертвых за борт — те так и гнили на палубе. Там очень сильно воняло.

Ее заметно передернуло.

— Корабль сожгли со всеми трупами и товаром. Но один жадный амир позарился на дорогие меха и украл несколько тюков. В них было много блох, они покусали слуг амира, его самого и его семью. Через несколько дней все эти люди умерли. Так беда пришла в Аль-Искандарию. Теперь она уже во всем Египте. Аузубиллях!

— Это крысы, — голос очередного заговорившего был неприятно пискляв. Видимо, он и был евнухом императора Иоанна. — Один купец рассказывал мне, — продолжал он, — что когда весной в Галату, где генуэзская колония, прибыла галера из Каффы, на ней тоже было всего несколько больных. Все гребцы умерли, и за веслами пришлось сидеть оставшимся купцам и матросам. Но когда галера пришвартовалась, первыми по канату на берег побежали крысы. Они громко пищали, словно от ужаса... Потом трупы крыс с окровавленными мордами находили по всему Константинополю. А через несколько дней стали болеть люди.

— Одно другому не мешает, — заметил падре из Авиньона. Простая черная полумаска не скрывала его личность, поскольку он не потрудился снять сутану. — Блохи кусают крыс и заболевают, потом кусают людей, и те тоже заболевают, — заключил священник.

— Ваша правда, святой отец, — вновь заговорил Шут. — Однако заметьте разницу между болезнями, которые поразили царство Великого хана и остальной мир.

— Какую? — вскинул голову дож.

— Больные умирают различно, — объяснил шотландец. — У иных по телу идут гнойные бубоны, от которых портится кровь и человек умирает за несколько дней. У других нарывов нет — сразу начинается жар, потом нарастает стеснение в груди, кашель и они умирают от удушья. Все это было на востоке. Но в греческой империи болезнь другая...

Дож обратил внимание на то, как напряглась фигура генуэзца, когда заговорил шотландец. Но отозвался не он, а евнух:

— Да, там умирают иначе. Нет ни бубонов, ни кашля. Страшный жар, по телу сначала идут огромные синяки, потом кровь начинает хлестать из всех телесных отверстий и даже проступает из пор на коже. Во рту открываются язвы, так, что невозможно глотать. Человека все время рвет и проносит. Потом чернеют и отмирают конечности, у иных нос и уши. Потом — смерть. И все это за несколько часов от первых признаков. Так умер сын императора...