— Миона, — зовет меня папа, а я думаю, что пора возвращаться к нашим именам. — Мы сейчас переместимся. Сначала к твоим, а потом…

— Да, папа, — киваю я, думая о том, как странно будут смотреться двое подростков в летной форме командиров и при оружии.

Оказывается, папа все предусмотрел. Встреченные нами у входа на кладбище милиционеры просто приветствуют, получая такое же приветствие от нас с Гарри, а мама тихо рассказывает нам обоим, что останки наших близких были перевезены на это кладбище и похоронены рядом. Вот мы идем за нынешними родителями, остановившись затем у двух каменных плит. На одной изображение в камне мамы и папы, а на второй — семья моего любимого. Некоторое время я просто смотрю, а потом чуть ли не падаю на могильную плиту, залившись слезами. Мне больно! Больно! Ведь это мамочка! И папочка! Почему, ну почему они погибли?!

— Миона, нам дали право вызова, — негромко произносит папа, когда я чуть успокаиваюсь в руках моего любимого Героя.

И тут над плитой поднимаются две тени. Я понимаю — нашим нынешним родителям выдали артефакт, позволяющий призвать души из-за грани на короткий срок. Очень короткий, но хотя бы попрощаться нам дадут. И за это я очень благодарна Грейнджерам, сотворивших для меня настоящее чудо.

— Доченька, я горжусь тобой, — говорит мне тень мамы. — Слушай своих новых родителей и береги себя.

От этих маминых слов я снова плачу, особенно когда она благословляет нас с любимым. И папа тоже. Но вот затем приходит очередь любимого и я понимаю. Я все-все понимаю, держа в руках вздрагивающее тело самого близкого на свете человека. Родители действительно сотворили чудо. Самое настоящее, волшебное чудо, отличающееся от палочкомашества.

— Спасибо вам, — говорим мы, кажется, хором.

— Вы наши дети, — слышим в ответ.

Да, нам предстоит новая жизнь, но вокруг мир! Нет фрицев, нет вылетов, не стремятся нас убить поганые фашисты. Все позади, закончилось и теперь мы должны, просто обязаны — жить. За всех, кто не добрался до этого дня — жить! И мы будем, клянусь! Мы будем счастливы назло всем тем, кто мечтает видеть наши слезы!

Рон

— Видишь, родная, сбылась-таки мечта, — говорю я Луне, когда мы все оказываемся в простой русской избе. — Без гембеля поедем в Одессу-маму, пройдемся по Молдаванке…

— А что мы там делать будем? — спрашивает меня любимая, поглаживая присмиревшего ребенка.

— Таки шо, мы не люди? — реагирует наша мама. — Школа будет, если сыночка может не сделать всем бледный вид.

Я всем сердцем чувствую — это мама. Не та, что была, а та, что снилась мне в юности. А рядом и папа сидит, настоящий. Он смотрит на меня твердым взглядом и мне впервые с младенчества хочется расплакаться, потому что я чувствую себя дома. Кажется, выйду за дверь и услышу шепот моря, омывающего камни, почувствую родной запах… Мы дома. И милая моя это тоже чувствует, а доченька улыбается во всю ширь, радуясь тому, что войны больше нет.

— Сына у нас герой настоящий, — улыбается мама. — Одессу сберег в самые первые дни.

Ребят я распустил, они в большинстве своем хотят в Одессу, к командиру поближе, значит, разведка наша с пилотами уже умотали, а я себя сейчас спокойно чувствую. И говор мамин — одесский, настоящий, и еда — знакомая, хоть и полузабытая. Поэтому я рассказываю родителям своим о себе и о Лунушке моей волшебной, хотя уже можно переходить на родные имена, я так считаю.

— И тут он кидает брови на лоб, и принимается мне скумбрию за камбалу давать, — продолжаю я свой рассказ, при этом родители улыбаются.

— Амс либе, — вздыхает папа.

— Это «настоящая любовь» на идише, — объясняю я не понявшей любимой. — Папа констатирует факт.

— А папа не будет делать погоду*? — интересуется у меня она, на что смеются все.

— Папа у нас не два придурка в три ряда**, чахотку делать*** не будет, — качает мама головой. — Давайте-ка, навалитесь, не зря же мама столько наготовила?

Очень скоро мы поедем в родную Одессу, там нас проверят на предмет знаний, и потом мы-таки отправимся в школу, доучивать изменившееся, ну а там… Там посмотрим, хотя в море хочется, конечно. Соскучился я по морю, честно говоря, ну да будет у нас все. Раз дома мы, родители есть — точно все будет, зуб даю.

Я, конечно, представляю, что адаптироваться нам может быть непросто, но что-то мнится мне, хорошо напоенная нами Смерть об этом тоже позаботилась. Так что можно просто жить… Вот милой моей может быть непросто — привыкла она уже к операциям при свечах, к взрывам и тревогам, но, думаю, у товарищей средство и для этого должно быть. Так что…

Мама рассказывает нам о доме нашем, дворике, соседях, о том, как она рада, что мы вернулись к ней с войны и кажется мне в этот момент, что она была всегда, а все другое — лишь сон. И так мне хочется в это поверить, просто слов нет.

— Мама, я писать хочу, — громко сообщает малышка, на что Лунушка моя просто кивает головой, сразу же переключившись на ребенка.

Туалет тут должен быть на улице, но дом оказывается магическим, поэтому удобства обнаруживаются внутри. А я, проходя по комнате, рефлекторно бросаю взгляд в окно, осознавая затем — полностью пока не отпустило, но отпустит обязательно, ведь мы победили. Мы слышали приказ, видели свою победу, и пусть на куски разлетелся не Рейхстаг, но у нас был свой кусочек Победы. Так что отпустит, ведь надо привыкать к миру.