На этот раз Федор не дернулся, наоборот, замер, сжался весь, даже куртка на плечах обвисла.

И Пашков сразу и несомненно понял, что он не знал. Не знал, не догадывался и не предполагал никогда.

Тихо и коротко Саша спросил:

— Не знал?

Федор молчал.

— Прости, — сказал Александр Дмитриевич.

— Я не знал.

— Я вижу. Не представлял себе. Прости. Я не должен был тебе говорить. Не имел права. Раз она не сказала, я не имел права.

Он чувствовал себя скверно. «Опять дурак!.. Как теперь поведет себя Федор?»

Тот выпрямился немного.

— Значит, есть дочка?

— Есть.

— А я?

После полубезумного монолога Федора Саша принял было вопрос за риторический, вроде пресловутого мальчика, был ли он. Но Федор всего лишь уточнил смысл услышанного.

— А я? Я есть… для нее? Что она обо мне знает?

Пашков подумал и решил сказать правду:

— Ничего.

Федор покорно опустил голову.

— Да… понимаю, так всегда делают. А что же еще? Папа покинул нас, и не стоит о нем говорить. Что ж, заслужил.

— Нет, не покинул.

— А где же я?

— Ты умер.

И тут он надрывно захохотал, приговаривая сквозь полуистерический смех:

— Меня опередили… Ха-ха-ха!.. Опередили. Я умер раньше, чем решился сам… Меня опередили!

Прервался Федор так же неожиданно, как и расхохотался. Умолк и снова сник.

— Может быть, лучше лечь спать? Я утомил вас, Саша. Раскладушка найдется?

— Да, конечно, да, — обрадовался Пашков. — И ты устал.

Александр Дмитриевич втащил в комнату старую раскладушку, покачал ее, поставил на пол — держится ли? И хотя кое-где пообрывались пружинки, соединявшие брезент с алюминиевым каркасом, тщедушного Федора койка должна была выдержать вместе с матрацем и свалявшейся подушкой.

Оба легли, и оба долго не спали. Каждый знал, что другой не спит, но не трогали друг друга, пока совсем поздно наконец не заснули. Александру Дмитриевичу приснился страшноватый полусон, какие возникают под свежими и тяжелыми впечатлениям только что пережитого. Снилось, что Федор встал и ищет выключатель, чтобы войти в туалет, а он говорит ему, где искать, и свет в прихожей зажигается, и в тусклом свете лампочки, заключенной в пыльный светильник, он вдруг видит, что у Федора в самом деле нет крышки черепной коробки и мозг опален, но самого мозга не увидел, а испугался, что тот простудиться может… Вот так глупо мерещилось, потому что был это даже не сон, Федор действительно вставал и зажигал свет, а тень от светильника падала на верхнюю часть головы…

Завтракали яичницей с колбасой.

Федор выглядел отдохнувшим и говорил почти спокойно, рассматривая что-то на пожелтевшей клеенке, которой когда-то Саша с женой обклеили стены на кухне. Тогда клеенка была светло-голубая, с веселенькими гирляндами цветочков, и они приглашали друзей и соседей, хвалились, как нарядно и жизнерадостно…

— Я вчера много наговорил.

— Наверное, нужно было выговориться.

— Нет, зря. Каждый не только умирает, но и болтает в одиночку, сказано же про глас вопиющего в пустыне.

— Считаешь, я ничего не понял?

Федор развел руками.

— Кто же это знает? Вот говорят, что понимают теорию относительности. Думаю, врут или каждый по-своему понимает. Так и любое слово. Оно же ложь, если изречено… Но я хочу правду. Ты уж не суди, — перешел на «ты» и Федор. — Я, видимо, не люблю детей. Не знаю почему. Или урод… Ну что такое дети? Просто маленькие взрослые. То есть будущие и негодяи, и взяточники.

— А если подвижники, герои, таланты?

Федор сморщился, но не до судороги.

— Ну, как ты это… зашорен. Газеты читаешь, да? О милосердии?

— В газетах о многом пишут.

— Ха… Та же ложь, только с противоположным знаком. Или, если хочешь, раньше знали, что врут, а теперь думают, что не врут, вот и вся разница. Неизвестно, что лучше. Нет, я газет, слава Богу, не читаю. Отвык, как от водки… так хорошо. Зачем чужим умом жить? Свой бы осмыслить… Нет, я не изверг, я понимаю, что не только негодяи растут, но и страдальцы… Конечно, я не ожидал вчера. Но у меня не о дочке первая мысль возникла, а о Вере, ей же гораздо хуже пришлось, чем я думал. Значит, еще раз виноват. Значит, правильно я себя вижу. Суд идет, Саша. Трибунал, тройка, без адвоката. Нужно привести в соответствие… это противоречие. Раз умер, пора стать мертвым. Логично и справедливо. Зачем ребенку живой труп? Но Веру я должен увидеть.

«Его не отговоришь», — подумал Пашков, но спросил все-таки: — Зачем?

— Только успеть… Ну, на улице, например. Я и подходить не буду. Игра давно проиграна.

— Чем я тебе могу помочь?

— Помоги. В музей я не пойду. Может узнать, у женщин цепкая память. Караулить на улице невозможно, при моем-то виде… Ты не собираешься с ней куда-нибудь?

— Мы вместе никуда не ходим. Но я придумаю.

— Придумай. Чем раньше, тем лучше.

— Ну, не спеши.

— Зачем же я тебя обременять буду? Я быстро надоедаю. Да и мне люди надоедают. Извини. И срок мой вышел.