Шрифт:
Под дулом пулемета, в котором, кстати, даже не было патронов.
От всех этих мыслей Митька опять начинал злиться, а коня номер сорок девять даже слегка стукнул кулаком в морду, когда тот потянулся к его ладони, подумав, наверное, что там овес.
В первую же ночь после перехода границы Митька потерял двух лошадей. Вечером, когда отряд спешился и встал на привал, он согнал их всех на открытый пригорок и, задав им овса, присел рядом с мужиками к костру. Ему дали поесть, напоили горячим чаем, а потом сказали, чтобы он шел ночевать с лошадьми.
«Там же никого нет, — возразил Митька. — Чего им будет? И как мне там спать, на снегу?»
«А ты думал — пирожки за печкой трескать приехал? Давай, паря, двигай. Никто тебя с нами силком не тащил. Если командир увидит, что ты не при лошадях, считай — конец тебе. Он человек серьезный».
Митька выпросил на ночь тяжелый тулуп, пинками разогнал сгрудившихся для тепла лошадей, забрался в самую середину табуна и постарался закрыться их крупами от резкого ветра, который гулял на пригорке туда и сюда. Стоять в этой постоянно движущейся массе было непросто, но Митька постепенно приноровился и переступал с ноги на ногу как раз в те моменты, когда начинали беспокоиться ближние к нему кони. Их огромные теплые бока мягко давили на Митьку со всех сторон, иногда поддерживая его так крепко, что он мог даже поджимать ноги и висеть некоторое время, поглядывая на звезды и думая о чем-то своем.
Вскоре усталость от дневного перехода и от предыдущей бессонной ночи все-таки одолела его. Митька сам не заметил, как задремал, закинув руку и положив голову на спину притихшей, наконец, а может быть, догадавшейся, что человек сильно устал, лошади. Ему снилось лето и мамка — снилось, как он играет ей на гармони, а она стоит в сенях и смеется. Потом приснилась Нюрка, которая почему-то косила глаза и лаяла как собака.
«Я тебя, сучонок, кончу прямо сейчас!» — кричал Водяников, размахивая наганом, с рукоятки которого уже капала Митькина кровь.
Сам Митька, ничего не соображая, лежал между уходящих куда-то вверх, в темноту, длинных и тонких лошадиных ног, и пытался нащупать рукой у себя во рту недостающие передние зубы. Боли он еще не испытывал, но чувствовал, как под неловкими пальцами что-то хрустит.
«Убью! — повторял Водяников. — Сколько лошадей должно быть? Сколько?»
«Пятьдесят четыре», — пробормотал Митька, еле ворочая в кровавом месиве языком.
«Пятьдесят четыре! — заорал одноглазый. — Пятьдесят четыре! А сейчас сколько?»
«Я… я не знаю».
«А кто знает? Кто знает, огрызок паршивый!»
Митька приподнялся со снега и потряс головой.
«Кто знает — я тебя спрашиваю!»
Водяников снова склонился над ним и приставил свой наган ему к затылку.
«Сейчас бабахнет, — вяло подумал Митька. — Улечу».
«Встал быстро!»
Сплюнув кровавый сгусток на снег, Митька с трудом поднялся на ноги. Ночь со своей луной и звездами плыла вокруг него, как затянувшееся вступление к «Цыганочке с выходом».
«Товарищ командир…»
«Отставить! Слушать меня!»
«Так точно…»
«Смотри! — Водяников схватил его за шиворот и ткнул наганом в сторону светящихся за деревьями костров. — У меня там пятьдесят два бойца. Двоих ты только что приговорил к смерти. Без лошадей по снегу отсюда домой не уйти. Понял? А значит, утром можно просто выбрать двух человек и расстрелять. Они все равно, считай, что покойники…»
«Товарищ командир!»
«Молчать!.. Но я расстреливать их не буду. Одного посажу кому-нибудь за спину, а второй поедет на твоей лошади. И для этого утром я расстреляю тебя, сволочь! Понял? Чтобы ее освободить».
«Так точно».
«Вот из этого вот нагана».
Митька втянул обжигающий воздух разбитым ртом и облизнул спекшиеся от крови губы.
«Так что, если хочешь жить, давай чеши в лес, сучонок, и верни мне коней. Быстро!»
Он сильно толкнул Митьку в сторону темной стены деревьев, а сам, не оглядываясь, пошел туда, где горели костры.
«Попробуй потеряй мне еще одну!» — крикнул он, по-прежнему не оборачиваясь.
Митька постоял немного на месте, подумал и потом медленно, как будто уже на смерть, побрел к темному лесу.
Обе пропавшие лошади оказались совсем близко. Они отошли от табуна всего на сто метров. Просто из-за густого кустарника с пригорка их не было видно. Митька тихо подошел к ним, погладил одну по шее, опустился на снег и осторожно потрогал языком опухшие десны. Потом зачерпнул полную пригоршню снега и, застонав, набил им горячий рот. Над головой у него перемигивались яркие звезды.
Весь следующий день он то и дело падал с коня. На открытых безлесных пространствах снег под ярким февральским солнцем блестел так сильно, что Митьке все время приходилось зажмуриваться, и это зажмуривание как-то незаметно переходило у него в сон. Кони по целине шли неспешно, мягким убаюкивающим шагом, поэтому шансов справиться с обволакивающей дремой у не спавшего две ночи подряд Митьки не было никаких.