Впрочем, он редко задумывался о том, что куда пропадает. Его больше волновало, что откуда берется.

Дождь — из неба, спирт — из Китая, солдаты — с войны, дети — из пуза. В своем собственном появлении на свет он тоже не видел ничего исключительного. Все из пуза, значит, и он. Тут все было понятно.

Неясным оставалось только одно — как оно все туда попадало. С войной и солдатами — еще более-менее. Со спиртом в Китае — тоже можно было себе представить, но вот каким образом дождь оказывался на небе, а ребенок в пузе — вот это было да. Это было совсем непонятно.

Иногда Петька задумывался над такими вещами, и лицо у него становилось серьезным и сосредоточенным, как при мысли о еде или как в тот момент, когда он собирался отмочить какую-нибудь новую пакость. Бабка Дарья не любила у него такого лица и не трудилась особенно разбирать — чего это он там вдруг притих, поэтому Петьке временами доставалось не по делу, а как бы вперед, на всякий случай.

Так почтальон дядя Игнат всю войну старался почаще заходить ко всем подряд, чтобы к нему привыкли и не испугались, когда он постучит в дверь и войдет наконец с похоронкой.

У Митьки Михайлова с Нюркой все началось именно из-за дяди Игната. Если было, правда, чему начинаться. Потому что для неожиданного появления Петьки на свет хватило, в общем-то, одного раза. Нюрка потом на станцию с дядей Игнатом уже больше не ездила. Сидела дома, перепуганная, как мышь.

Но сначала сама напросилась.

«Можно, — говорит, — дядя Игнат, я с вами буду на станцию ездить, почту возить?»

А у дяди Игната к тому времени дочь Маня как раз вышла замуж, и ему было скучно одному на телеге сидеть.

Поэтому он сказал: «Можно».

И Артем с Дарьей не возражали. Про Митьку даже не вспомнил никто. Что он там сидит на станции, как Змей Горыныч, и караулит свою добычу.

Хотя, может, и не караулил. Может, само все придумалось, как только Нюрку на станции увидел. Как она там ходит по рельсам в своем сарафане, ножкой постукивает.

«Здорово. Ты тут чего?»

«Дяде Игнату помогаю».

«А-а. Молодец. Ну, а дома-то как? В Разгуляевке?»

Митька болтался на станции уже, наверное, полгода. Помогал обходчикам, чего-то грузил. Но больше его видели с блатной шпаной. Те наезжали сюда из Читы, из Приморья и втихую кумекали на проходящих поездах. Кто в карты играл, кто просто так по карманам шастал. Митька сперва с ними в кровь передрался, а потом таким другом заделался — хоть убей. Домой в Разгуляевку даже и не заглядывал.

«Ну, так чо? Как там?»

А Нюрке было странно, что он с ней вообще разговаривает. После того как ее брата отправили вместо Митьки учиться на тракториста и тот стал в Разгуляевке важней чуть ли не агронома и председателя, к Чижовым на двор Митька больше ни разу не заходил. Даже на улице не здоровался. Щурился только и в другую сторону куда-то смотрел.

А теперь сам заговорил. Первый. Поэтому Нюрке вдруг сильно захотелось извиниться перед ним сразу за всех. Она ведь еще помнила, какие они раньше все были друзья. И в школе на одной лавке сидели.

«Ты это… Не злишься больше, что Юрка в райцентр тогда уехал?»

«Да нет. А чо мне?»

«Я думала — ты злишься».

«Уехал и уехал. Сломанная же у меня была рука».

Нюрка опустила глаза на Митькин локоть.

«Болит еще?»

«Дура, что ли? Почти два года прошло. А хочешь посмотреть, как новые шпалы укладывают? Вон там, за пакгаузом. От них стружкой пахнет».

Короче, во второй раз Нюрка с дядей Игнатом на станцию уже не поехала. Сказала: «Не хочется что-то» — и быстро закрыла дверь.

Вот так Митька отомстил Чижовым. А те через полгода начали за ним бегать и пытаться убить его тяжелыми кольями, которые колхозный пастух Миша Якуб приготовил для строительства изгороди. Потому что им было обидно за свою сестру. В четырнадцать лет рожать — кому это надо? Да еще раньше были такие друзья.

Но не догнали.

Митька бежал от них всю дорогу от станции до Разгуляевки, и потом еще немного, пока не добрался до своего сарая. Убегал он не потому, что боялся, а потому, что признавал за ними право убить себя. И уважал это право. Однако при всем уважении умирать ему было неохота.

В сарае он разворошил кучу тряпья, вытащив из нее найденный давным-давно в Аргуни и отремонтированный наконец ручной пулемет, а когда в конце улицы появились Чижовы, вышел из распахнутой двери, расставил пошире ноги и сказал:

«Ложись, ребзя!»

Юрка с Витькой завалились в снег как подкошенные и тихо лежали там, пыхтя от долгого бега, прислушиваясь то к себе, то к Митьке, то к звездному небу, то вообще неизвестно к чему. Им обоим казалось, что все это только снится.

«Слышь, Митька!»