— Так что она могла пойти с ним в то утро?

— Если бы осталась на ночь. Но по-моему, она этого не сделала. Она не оставалась ни разу за все время, что мы с Чероки были там.

— Но иногда она все же оставалась?

— Да, и не скрывала этого. То есть она всячески старалась, чтобы я об этом узнала. Так что теоретически в ту ночь, когда была вечеринка, она могла и остаться, хотя я сомневаюсь.

Дебору успокоило то, что Чайна не пыталась бросить тень подозрения на кого-то другого. Это свидетельствовало о характере куда более сильном, чем ее собственный.

— Чайна, по-моему, в этом деле существует множество путей, по которым полиция могла бы пойти в своих поисках.

— Правда? Ты правда так считаешь?

— Да.

И тут Чайну словно отпустило что-то большое и неназываемое, сидевшее у нее внутри с тех самых пор, как Дебора набрела на них с Чероки в бакалейном магазине.

— Спасибо тебе, Дебс.

— Не надо меня благодарить.

— Нет, надо. За то, что ты приехала. За то, что ведешь себя как настоящая подруга. Если бы не вы с Саймоном, меня бы тут совсем заклевали. Ты познакомишь меня с Саймоном? Мне бы очень хотелось его увидеть.

— Конечно познакомлю. Он тоже ждет не дождется.

Чайна вернулась к столу и взяла в руки блокнот. Поглядела в него с минуту, словно обдумывая что-то, а потом протянула его Деборе так же внезапно, как раньше та протянула ей цветы.

— Передай ему это. Пусть пройдется по нему частым гребнем. Пусть не стесняется задавать мне любые вопросы так часто, как сочтет нужным. Но пусть докопается до правды.

Дебора взяла документ и пообещала передать его мужу. Квартиру она покидала с радостным чувством. Выйдя из подъезда, обогнула здание и увидела Чероки, который стоял, прислонившись к ограде на другой стороне улицы, напротив закрытого на зиму отеля. Воротник его куртки был приподнят, из картонного стаканчика с крышкой, который он держал в руках, поднимался парок, а сам он разглядывал дом королевы Маргарет с видом копа, работающего под прикрытием. Увидев Дебору, он отделился от ограждения и пошел ей навстречу.

— Ну как? — спросил он. — Все в норме? Она весь день сама не своя.

— С ней все в порядке, — ответила Дебора. — Хотя нервишки, конечно, пошаливают.

— Я хочу сделать для нее что-нибудь, а она мне не позволяет. Я пытаюсь, а она слетает с катушек. По-моему, ей не надо сидеть там одной, вот я и слоняюсь вокруг нее, предлагаю пойти покататься, погулять, поиграть в карты или посмотреть Си-эн-эн, узнать, как дела дома. Или еще что-нибудь. А ее это бесит.

— Ей страшно. Мне кажется, она просто не хочет, чтобы ты знал насколько.

— Но я же ее брат.

— Может быть, именно поэтому.

Он задумался, осушил свой стакан и смял его в руке.

— Она всегда заботилась обо мне. В детстве. Когда мама… ну, ты знаешь нашу маму. У нее всегда были марши протеста. Судебные дела. Не всегда, конечно, но, когда надо было привязать себя к какому-нибудь дереву или пронести плакат против чего-нибудь, она никогда не отказывалась. Уезжала, и все. Иногда на несколько недель. И тогда все держалось на Чайне. Не на мне.

— Поэтому ты чувствуешь себя в долгу перед ней.

— Еще как. Да. Я хочу помочь.

Дебора задумалась: его желания полностью отвечали ситуации. Взглянув на часы, она решила, что пора.

— Пойдем со мной, — сказала она. — Есть одно дело.

В утренней комнате особняка Сент-Джеймс увидел огромную раму вроде тех, на которых ткали гобелены. Только здесь была колоссальных размеров вышивка. Рут Бруар молча наблюдала, как он разглядывал раму с натянутой на ней канвой и висящую на стене законченную работу, похожую на ту, которую он уже видел в спальне.

Сюжетом громадной вышитой картины была Франция во Второй мировой войне: линия Мажино, женщина, собиравшая чемоданы. Двое детей — мальчик и девочка — наблюдали за ней, а на заднем плане бородатый мужчина в молитвенном одеянии стоял, держа на ладони раскрытую книгу, а женщина одного с ним возраста плакала и успокаивала мужчину, который был, наверное, ее сыном.

— Какая замечательная работа, — сказал Сент-Джеймс.

На открытом бюро лежал конверт из манильской бумаги, который Рут Бруар положила туда, прежде чем впустить посетителя.

— Для меня это лучше психоанализа, — сказала она, — и гораздо дешевле.

— И сколько ушло на это времени?

— Восемь лет. Но я тогда не торопилась. Некуда было.

Сент-Джеймс поглядел на нее внимательно. Все в ней говорило о болезни — и подчеркнуто осторожные движения, и напряженное лицо. Но ему не хотелось не то что называть болезнь своим именем, но и вообще говорить о ней, так убедительно поддерживала Рут иллюзию жизнестойкости.

— И сколько таких вы запланировали? — спросил он, переводя взгляд на неоконченное полотно на подставке.