Когда через час или чуть больше они покинули кафе, на выщербленном тротуаре еще блестели лужи. День уже не казался безнадежно пропащим, хотя по-прежнему висели серые тучи. Но теперь оба были уверены — вот-вот появится солнце. Возможно, существует какой-то неизвестный пока закон, по которому события развиваются так, как очень хочется, чтобы они развивались. Наверное. Очень может быть. Все зависит лишь от того, насколько хочешь. Если хочешь вполсилы — надеяться особенно не на что. Если хочешь сосредоточенно, зло, до скрежета зубовного, до остервенения — шансы стремительно возрастают.

В разрыве облаков показалось солнце.

Наташ, у чуть пошатывало. Нет, опа не была пьяна. Попробуйте надеть туфли на высоких каблуках, узкие брюки и пойдите гулять по асфальту, покрытому толстым слоем мокрого песка. Закачаешься, как говорят любители сленга. Лихов взял ее под руку. Она прижалась к нему и, вздохнув, сказала:

— Л все же жаль, что ты не видел «Харта» с «Джоунсом». В той беседке…

— Откуда им здесь взяться? Ты же умница у меня. — Про умницу, заменившую чеховскую душечку, он сказал так искренно и проникновенно, что поразился запасам тепла, скрытого в каждом из нас. — Они там! — он махнул в сторону заката. — Так далеко, что даже представить невозможно. Знаю, что они сейчас делают. Ты мне веришь?

— Верю, — ответила она.

Ответила так покорно, так бесхитростно, что он подумал: иногда ответственность за единственного человека и за всех-всех на земле — совершенно одно и то же.

— Продолжим наши игры, — с грустью предложила Наташа. — Мы уже где-то в середине рассказа?

— Где-то в середине или на подходе к ней, — согласился Лихов.

ВОЗВРАЩЕНИЕ К ДАВНЕЙ ИСТОРИИ (1 АВГУСТА-2 СЕНТЯБРЯ 1945 ГОДА)

Гурвиц лежал на животе в высокой зеленой траве. Рядом раскинулись Байден и Уиллер. Поросшее высокой густой травой поле примыкало к взлетной полосе аэродрома.

Трое капитанов только что закончили очередную летную тренировку. Начало августа выдалось жарким. Они отдыхали. Какая-то птичка сидела на крыле самолета-разведчика. Она смешно покрутила головой и запрыгала по кругу как раз в том месте, где обычно старательно рисуют опознавательные знаки.

— Интересная штука жизни, — сказал Байден, он запрокинул голову и смотрел в синее небо, откуда только что прилетела их птичка без опознавательных знаков. — Интересная!

— Да ну? — с притворным удивлением спросил Гурвиц. Это было самое любимое его выражение. Гурвиц понимал, что собеседнику, любому, приятно услышать искреннее «Да ну?» после тирады, которой он только что разразился.

Капитан Уиллер вытянул длинные ноги, прикрыл глаза и, казалось, не принимал никакого участия в беседе.

— Точно тебе говорю, интересная, — заглотнул крючок Байден. — Почему я так сказал? Ассоциации! Поверишь, лежу сейчас: и трава, и запахи, и небо точь-в-точь такие же, как у нас дома. Если протянешь руку вправо, то наткнешься не на твою лысину, а знаешь на что?

— Знаю. — Гурвиц перевернулся. — Знаю. Наткнешься на бабу, верхняя пуговица блузки которой расстегнута, а ветер — наш парень — так поработал, что юбка…

— Болван, — беззлобно сказал Байден и привстал на локтях.

Он был уверен, что Гурвиц далеко не болван, и именно поэтому спокойно произносил это слово, понимая, что тот не обидится.

— Как думаешь, выберемся отсюда? Иногда мне кажется — да, иногда — нет.

— Умник, — глаза Гурвица смеялись. — Сам спросил, сам ответил. Так и держи дальше: сам спросил — сам ответил, сам вляпался в историю — сам ответил, сам оказался без монет — сам ответил, сам бросил бабу, которая тебя любит, — сам ответил, сам наплевал в душу старым родителям — сам ответил…

Байден ослабил шнуровку ботинок и тихо проговорил:

— Думаешь, придется отвечать за это? — он кивнул в сторону самолета.

Гурвиц молчал. Уиллер открыл глаза и зло бросил:

— Говорите лучше про баб! Когда начинают обсуждать проблемы морали, меня тошнит.

— Если тошнит, — миролюбиво предложил Гурвиц, — отойди в сторону и делай свои дела — поле большое.

Уиллер резко поднялся и пошел к самолету. Даже в военной форме он был удивительно городским человеком и в поле выглядел нелепо, как будто сию минуту всевластная рука швырнула его сюда, вырвав из потока людей, несущегося в Нью-Йорке по сорок второй улице.

— Странный парень, — сказал Байден.

— Не странный, а честный.

— Мы тоже честные, — обиделся Байден.

Гурвиц схватился обеими руками за голый череп, сжал его, как бы выдавливая из головы то, что он сейчас скажет.

— Мы? Мы — честные. Но мы из тех честных, что всегда находят себе оправдание. А он, — Гурвиц кивнул в сторону

Уиллера, который бродил в отдалении, — не находит. Даже не ищет. И вся разница. Знаешь, сколько мерзостей сделано честными руками? Может, думаешь, все злодеи человечества мерзавцы? Ничего подобного! Из ста процентов злодеев девяносто девять искренне уверены, что творят добро. Чистый мерзавец — явление! Я бы даже сказал, высокоморальное явление. Почти ангел, богоподобное существо. Чистый мерзавец честен в главном — он ни от кого не скрывает, что он мерзавец. Честные мерзавцы — вот кто страшен. Понимаешь? Честные мерзавцы.