показали без семи минут двенадцать. Теперь до полуночи осталось лишь четыре минуты. Всего четыре минуты, и наступит вечная ночь, без луны, без звезд, без предрассветной мглы и утреннего тумана, без росы и петушиных криков…

Они поднялись. Макбрайд взял Элеонору под руку и повел по тропинке, теряющейся в зелени. Минуты через три-четыре они поднялись на небольшой, поросший лопухами холм, с вершины которого открывался вид на море. Гладь воды отражала оолнце, как зеркало, и слепила глаза. Слева, за песчаным выступом, у длинного причала качались десятки парусников с яркой оснасткой.

— Ловят рыбу? — спросила Элеонора.

— Ловят устриц в заливе. Устричная флотилия ботов скипджак. — Полковник глубоко вздохнул. — Считаете меня сумасшедшим?

— Никто точно не знает, кто сумасшедший, а кто — нет.

— Это верно, — Он сжал запястье Элеоноры. — Но я-то сумасшедший, не сомневайтесь. Иначе как бы я мог еще жить после всего, что случилось. Я совсем один, ни жены, ни детей, ни внуков, только мисс Бак, такой же старый белый гриб, как и я. Не плохая женщина, помогает в хозяйстве, следит за мной. И боится меня потерять. Я ни к кому больше не привязываюсь, не хочу, хватит. Иметь привязанности — слишком большая роскошь в наше время. Слишком. Мне никто не нужен — ни дети, ни птицы, ни рыбы, ни собаки. Вам страшно меня слушать? Когда я был молодым, а вас и в помине не было, гремел такой комик Филдс, язвительный и непочтительный джентльмен. Помню, еще моя бабушка заходилась от хохота, заслышав фразу Филдса: «Человек, который не выносит детей и собак, не может быть совсем плохим». Как раз мой случай. Кто мог предположить, что мистер Филдс поможет мне объяснить, что я не так уж плох.

— Мистер Макбрайд, мистер Макбрайд! Обедать! — раздалось из кустов.

— Пошли, — покорно проговорил полковник. — Не пообедаете со мной?

— Тороплюсь, спасибо, — поблагодарила Элеонора.

— Еще бы, — кивнул полковник, — кому охота? С останками… — Он махнул рукой и заправил в брюки край выбившейся рубахи. — Кстати, миссис Уайтлоу, что натворили эти трое — Уиллер, Гурвиц и Байден? Я имею в виду, что они натворили, кроме того, что натворили однажды?

— Пустяки, — ответила Элеонора, — бытовое дело, ничего интересного.

— Вы, конечно, понимаете, что я вам не верю? — поинтересовался полковник.

— Понимаю, — усмехнулась она.

— Вот и хорошо. — Полковник положил руку ей на плечо. — Как я хотел бы такую внучку.

— А только что говорили: никто не нужен.

— Мало ли что говорил. Вы что же, не знаете? И нормальный человек меняет мнение сто раз за пять минут, а такой, как я, и того больше.

Прощаясь, полковник Макбрайд подарил Элеоноре маленькую гравюру на дереве.

— На ней написано: будь чистым. Это японская заповедь. Речь идет не только о физической чистоте, даже совсем не о ней. И еще, миссис Уайтлоу: сейчас бомба висит между небом и землей — над миром. Если кто-нибудь запустит проектор, она устремится к цели, и ее уже никто не остановит.

Он резко повернулся и пошел, высоко подняв голову, сухой, прямой, потерявший в жизни все и ни о чем не сожалеющий.

ОДИННАДЦАТЫЙ ДЕНЬ ОТДЫХА

Пекло нещадно. Казалось даже, море дымилосъ. Блондинки, из тех, что ведут неравный бой с солнцем по шесть — восемь часов в сутки, скрылись в тень. Если играющий в шахматы брал ферзя, его пальцы ощущали жар нагретого дерева. Особенно пекли ладьи, чьи плоские тупые головы задерживали больше тепла. С округлых голов пешек солнце соскальзывало, пешки оставались самыми прохладными и сохраняли трезвость суждений, которую уже утратили титулованные фигуры.

— Так, так и так. Сюда нельзя, сюда нельзя и назад нельзя! Мат!

Партнер Лихова откинулся на спину. Он был хорошо воспитан и как мог демонстрировал полное безразличие к победе. Его привела Жанна. Сказала: новый сосед по столу, обещающий режиссер. Как выяснилось, он не поставил еще ни одного фильма — впрочем, иначе он и не был бы обещающим, — однако это не нанесло видимого ущерба его самочувствию. В шахматы он играл неплохо, носил белые шорты и любил вводить всех в свое кинематографическое видение мира.

— Помните, у Антониони? Холодильник летит вверх тормашками, и из него сыплется всякая снедь. Особенно поражают бананы. Почему? Потому что я их люблю. В его фильмах много чистых цветов, резкие тени. Фильм цветной, а как будто черно-белый. Конечно, у него возможности. Все решает сценарий. Я возьмусь делать фильм только по сценарию, от которого по телу побегут мурашки. Деньги меня не интересуют. Чуть больше, чуть меньше, все одно — голытьба. Я должен видеть фильм, читая сценарий. А где их взять — мурашки? У меня они бегут, когда я слушаю пионерские песни моего детства: «Взвейтесь кострами, синие ночи», «Капитан, капитан, подтянитесь», «Делай так, делай так и вот так». Жаль, песню нельзя экранизировать. Хотя, — поправлял он себя, — сейчас можно экранизировать что угодно.

Режиссер обладал звонким, чуть металлическим тенором, и время от времени, по его повелительному призыву, посреди знойного пляжа костром взвивался отважный капитан и, даже глазом не моргнув, делал так и вот так. Память у режиссера была старческой, он пересказывал наизусть фильмы своего детства. Особенно «Подвиг разведчика».

— Да, — говорил он, — Микки Блейман. А? «Как разведчик разведчику скажу: вы — болван, Штюбинг, и не вздумайте шутить. Кто завалил прекрасно налаженную довоенную агентуру Кройзе, Шахматова? Фон Руммелъсбург не прощает предателей! Итак, у кинотеатра «Арс», и не вздумайте шутить, Штюбинг».