— Видишь, он вежливый, а ты — грубиян.

Она поцеловала меня, давая понять, что думает как раз наоборот, и все же что-то в ее словах меня задело. Если бы знать что? Вероятно, показалось. Хотелось не доверять. Ах, как иногда хочется подозревать весь мир в плохом, к тебе отношении! Но это слишком большая роскошь. Если весь мир относится к тебе плохо, на этом можно даже блистательную карьеру построить.

— Я тебе надоела? — неожиданно спрашивает Наташа.

— Что ты! Конечно — нет! '

Ответ слишком поспешный, чтобы быть убедительным. Я знаю: хорошего не жди, раз начинают задавать такие вопросы. С другой стороны, каждый понимает: «да» на них отвечают редко. Во-первых, невежливо. Во-вторых, уж очень здорово должен насолить человек, чтобы так прямо ему сказать: надоел хуже горькой редьки. А редька здесь при чем?

Сегодня такой день, что не знаешь, идти на пляж или нет. Бывают такие дни — не знаешь, что делать. Звонить или не звонить. Пригласить или не приглашать. Совершить поступок или не совершать. И, что бы ты ни сделал, удача может тебя обойти.

Как часто в жизни думают: ах, я попал в переделку, потому что пошел по неверно избранному пути. Вот если бы я сделал правильный выбор, все сложилось бы по-другому. В том-то и фокус, что поступи вы прямо противоположным образом, ничего не изменится! Жизнь только играет в иллюзию свободного выбора, но выбирает своих любимцев сама. Хотя предпочитает она людей с характером, а оправдывает — лишь совестливых.

Подъезжая к зданию полиции, Харт увидел «хонду» миссис Уайтлоу. Хозяйка сидела на траве рядом и перелистывала газету. Не успел Харт поздороваться, как из-за поворота показалась тарахтящая колымага Сола Розенталя. Ужасающий автомобиль. С одной стороны, он неопровержимо свидетельствовал о бедственном финансовом положении владельца, с другой же, — любой музей истории техники отвалил бы за него круглую сумму, конечно в разумных пределах. '

— Миссис Уайтлоу, — развел руками Харт, с беспокойством косясь на пыхтящее чудовище Сола, и, пожалуй, впервые Элеонора почувствовала столь явную растерянность всегда напористого начальника полиции.

Колеса машины Розенталя чиркнули по бровке тротуара. Сол выкатился из кабины, недоуменно посмотрел на Харта и Элеонору и выдавил невнятное:

— Вот проезжал. Случайно. Надо же: вижу, вы стоите. Взял остановился. Как дела?

Непонятно, чьи дела интересовали его, то ли Харта, то ли миссис Уайтлоу. Скорее всего, Сол сказал первое, что пришло в голову. В его глазах Харт читал: «Как некстати эта бабенка объявилась. Как некстати! Хотел поговорить с тобой». А поговорить он, конечно, хотел так: «Что случилось с Барнсом? Ты не можешь не знать. Это — катастрофа! Я очень боюсь. Неужели пришла пора платить по счетам? Я не хочу. Что делать? Ты должен сказать, что делать. Я всегда слушал тебя и беспрекословно выполнял твои поручения. На этом я очень много потерял. Я окончательно запутался и не знаю, что предпринять. Конечно, я всегда старался держаться и не подавать вида. Но то, что случилось с Барнсом, кого хочешь выведет из себя. Может, мне пора сматывать удочки? Пойми, я не хочу следовать за ним. Мне не двадцать, это правда, но я еще не утратил вкуса к жизни, хочу попробовать подняться, и поднимусь, если не вычистят. К тому же у меня дочь. Дура! Совершенно не приспособлена к жизни. Она уверена: если кто-то гладит ее по волосам и шепчет романтическую чепуху, то этому человеку можно доверять. В ее возрасте пора научиться видеть мужчин насквозь, а она развешивает уши и через полчаса болтовни признается мне: «Этот совсем не такой, как все. Совсем не такой. Впервые. У него так много достоинств, которых не было у других». Через месяц она, конечно, орет, что он мразь и такого негодяя она не встречала никогда в жизни. Я помалкивал насчет ее выкрутасов помимо Лоу. Да и кто бы меня стал слушать. Для него они тоже не были секретом. А после она еще удивлялась, почему он не женится на ней. Кому же охота знать, что достоинства твоей будущей жены оживленно обсуждаются во всех шалманах в радиусе ста миль от города? Сколько раз я ей говорил: нельзя устраивать семейную жизнь, не отказываясь от привычек бурной молодости. Воистину дура! Вполне может ляпнуть: «Я создана для любви. Когда я вижу, как загораются его глаза, я не могу…» Прости, меня занесло. Тебе наплевать на мою дочь, и я тебя не осуждаю. Будь у тебя дочь, мне тоже было бы наплевать,

с кем опа спит и по каким причинам. Оставим ее. Что делать мне? Что? Умоляю, помоги! Ты же можешь. Я но хочу, чтобы меня разыскивали дрессированные лисы и трупные мухи. Не хо-чу!» Вот что сообщил бы Сол Харту. Но Харт не знал, что бы он ответил другу.

— Может, пройдем? — неуверенно предложил он обоим.

Элеонора поднялась. Розенталь в смущении провел по лысому черепу, как будто только сейчас обнаружил, что на нем не осталось ни единого волоса, — и промямлил:

— Да нет, заеду как-нибудь. При случае. Ничего такого спешного. Так, проезжал мимо…

Миссис Уайтлоу свернула газету в трубочку и совершенно безучастным голосом спросила:

— Господа, вам ни о чем не говорит фамилия Уиллер?

Розенталь побледнел так, что веснушки проступили на местах, где их, казалось, не было совсем. Ни слова не говоря, он бросился к машине и рванул с места, обдав их гарью выхлопа и пылью с обочины. Харт застыл, сжал губы и выдавил:

— Фу, черт! Такую пылищу развел!

Миссис Уайтлоу вопроса не повторила и в дальнейшем вела себя так, как будто и не спрашивала ни о чем. Они прошли в кабинет Харта. Сели. На фотографии памятника Аль Капоне распутничали мухи, как раз на черточке, разделяющей годы его рождения и смерти.

— Вот такие у нас дела, — Харт смотрел на памятник великому бандиту, и нельзя было понять, о чем он говорит: об убийстве Барнса, о непредвиденном появлении, Сола Розенталя или о бесстыдстве мух.

— Нелепая гибель, — Элеонора вертела в руках пробочник, который валялся на столе, — нелепая. Бедный Барнс. Я была у него вчера утром. Он призывал любоваться природой и казался на редкость одухотворенным, как некоторые перед смертью. Он как будто что-то знал. Как думаете, мог он что-то знать?

— Трудно сказать, — Харт сцепил пальцы, — трудно сказать. Мог знать, мог не знать. Теперь не докопаться.

— Мне что, — Элеонора посмотрела в окно, где подъехавший Джоунс с тряпкой в руках колдовал у лобового стекла «порша», — мне что, мое дело расследовать покушение на Лоу. Поскольку Барнс бывал в его доме, они дружили в некотором роде, я подумала: может, есть какая-то связь…

— Никакой связи нет, — прервал Харт, — нет и быть не может.

— Почему? — Элеоноре показалась слишком тенденциозной и поспешной безапелляционность собеседника, да и сам он не мог этого не заметить. И попытался сгладить впечатление: