Заявив, что Мэри имеет право дать ответ, Фрэнк подразумевал, что сам он имеет право его получить. Мэри признала за ним это право и начала:

– Мистер Грешем…

– О, Мэри! Что еще за «мистер Грешем»!

– Да, мистер Грешем: отныне будет только так, и, более того, только «мисс Торн».

– Но, Мэри, я не вынесу лицемерной отстраненности!

– Нет, я, конечно, не умру, если станем обращаться друг к другу по-прежнему, меня просто выдворят из Грешемсбери.

– Ты имеешь в виду мою матушку?

– Честно говоря, нет, вовсе не ее светлость, – возразила Мэри и взглянула на него так, что Фрэнк поежился. – Речь о вас. Я нисколько не боюсь хозяйки дома, а вот вас боюсь.

– Боишься меня, Мэри? – Фрэнк отказывался что-либо понимать.

– «Мисс Торн». Умоляю, запомните. Только «мисс Торн» и никак иначе. Не выгоняйте меня из Грешемсбери, не разлучайте с Беатрис. Только в вашей власти закрыть передо мной двери этого дома, и больше ни в чьей. Противостоять вашей матушке я смогу – чувствую, что смогу, – но не смогу противостоять вам, если будете относиться ко мне иначе, чем… чем…

– Иначе, чем к кому? Хочу относиться к вам как к девушке, которую раз и навсегда выбрал себе в жены.

– Жаль, что вы так рано сочли необходимым сделать окончательный выбор. Поверьте, мистер Грешем, сейчас недопустимо шутить на столь болезненную тему. Уверена, что вы не станете обижать меня преднамеренно, но если снова заговорите со мной или обо мне на столь неуместную тему, то глубоко раните. Мне придется ради самозащиты покинуть Грешемсбери. Надеюсь, вы не столь жестоки, чтобы вынудить меня это сделать.

На этом разговор закончился. Фрэнк, конечно, поднялся к себе, чтобы проверить, готовы ли к действию новые карманные пистолеты – вычищены ли, заряжены ли и снабжены ли надежными предохранителями. Инспекция потребовалась на тот случай, если ближайшие дни докажут невыносимость дальнейшего существования.

Дней не понадобилось: Грешему-младшему хватило и нескольких часов, чтобы благополучно пережить последующий период (вне всякого сомнения, чтобы не разочаровать гостей отца).

Благодаря необыкновенной сдержанности Мэри удалось охладить пыл поклонника. Теперь предстояла задача более сложная: успокоиться самой. Как правило, молодые леди в той же степени подвластны бурным чувствам, что и молодые джентльмены. Фрэнк Грешем был красив, обходителен, умен, добр и благороден, а как сын мистера Грешема из Грешемсбери, еще и настоящий джентльмен, так что Мэри выросла с любовью в сердце и восхищением в глазах. Если бы, не приведи господь, с Фрэнком что-нибудь приключилось, она бы горько плакала, как о брате, поэтому не следует даже предполагать, что, когда младший мистер Грешем признался в любви, она выслушала это с полным равнодушием.

Возможно, признание прозвучало не столь безупречно, как бы того хотелось: ребячество Фрэнка не позволило Мэри принять его слова всерьез и задуматься над их смыслом. Его бессвязные восклицания: «Да? Нет? Да или нет?» – не похожи на поэтические излияния вдохновленного любовью поклонника. И все же сбивчивый монолог не был лишен искренности, а потому не звучал отталкивающе, и гнев Мэри – гнев? Нет, скорее вулкан чувств – вряд ли стал результатом неудачно выбранного стиля изложения.

Мы склонны полагать, что сердечные дела далеко не всегда обсуждаются простыми смертными в той поэтично-страстной фразеологии, которая считается уместной для описания любовных сцен. Автор не может убедительно передать то, чего никогда не видел и не слышал, но конкретные слова и действия во время одной такой сцены сохранились в его памяти. Эти двое были ни в коем случае не плебейского происхождения и не ниже общепринятого стандарта благородного рождения и воспитания. Красивые молодые люди жили среди образованных, далеко не глупых родственников, были вежливы и обходительны, так что жизненно важный разговор прошел в соответствующем ключе. Страстная сцена разыгралась осенью на морском берегу, во время про-гулки.

– Итак, мисс, суть дела заключается вот в чем: я здесь, и вы вольны принять меня или отвергнуть, – заявил джентльмен.

– Конечно, я знаю, что все это глупости, – царапая зонтиком канавку в песке, чтобы соленая вода могла стечь из одной ямки в другую, ответила леди.

– Глупости? Ради всего святого, это вовсе не глупости! Право, Джейн, вот он я. Во всяком случае, вы можете что-нибудь сказать, – возразил джентльмен.

– Да, пожалуй, могу.

– Итак, что же? Принимаете меня или отвергаете?

– Ну, не могу сказать наверняка, что намерена вам отказать, – очень медленно, едва слышно, в то же самое время расширяя границы инженерных работ, ответила леди.

Таким образом, все решилось: решилось в высшей степени прилично и к всеобщему удовлетворению. Впоследствии и леди, и джентльмен подумали – если вообще дали себе труд подумать, – что важнейший и счастливейший миг жизни был овеян поэзией, призванной освящать минуты высшего счастья.

Должным образом усмирив Фрэнка, чье предложение любви в данный период жизни звучало абсурдно, Мэри сочла необходимым усмирить и себя тоже. Разве существует на земле счастье более полное, чем обладание любовью великолепного мужчины, если бы обладание принадлежало ей по праву? Разве живет на свете кто-то более достойный обожания, чем тот, кто непременно вырастет из этого мальчика? И разве она не любит его уже сейчас, не дожидаясь неведомых перемен? Разве не чувствует, что и в нем, и в ней самой присутствует нечто такое, что способно связать две жизни в одну? До чего же было бы чудесно стать сестрой милой Беатрис, дочерью доброго сквайра и неотъемлемой частью Грешемсбери!