Наконец было решено, что графиня лично пригласит Фрэнка в замок Курси, а заполучив наследника в собственное распоряжение, сделает все возможное, чтобы воспрепятствовать его возвращению в Кембридж и оказать содействие браку с неведомой мисс Данстейбл.

– Одно время мы прочили мисс Данстейбл Порлоку, – наивно призналась графиня, – но, когда узнали о величине ее состояния, идея утратила привлекательность.

Таким образом, отсюда следовало, что благородная кровь Де Курси могла быть подвергнута осквернению только на самых выгодных условиях.

Августе поручили немедленно разыскать брата и прислать в малую гостиную для беседы с графиней. Здесь она планировала выпить чаю отдельно от простолюдинов и здесь же собиралась без помех преподать племяннику важный урок.

Августа нашла брата, причем обнаружила его в наихудшей из всех возможных компаний – по крайней мере, так бы решили суровые судьи из замка Курси. Старый мистер Бейтсон со своей гувернанткой, мистер Эвербири с испорченной поварихой кровью, готовая для революций почва – все эти жуткие образы возникли в сознании сестры, едва она увидела брата в обществе Мэри Торн, причем в чрезмерной близости.

Совершенно непонятно, как Фрэнку удалось так быстро расстаться со старой любовью и тут же встретиться с новой, а точнее – расстаться с новой и вернуться к старой. Если бы леди Арабелла действительно разбиралась в сердечных делах сына и представляла, насколько тот близок к безнравственности старого мистера Бейтса и глупости мистера Эвербири, то наверняка поспешила бы отправить мальчика в замок Курси, к мисс Данстейбл. За несколько дней до начала нашей истории молодой Фрэнк в здравом уме и твердой памяти – во всяком случае, в том, что считал таковыми, – поклялся, что любит Мэри Торн так страстно, что глубину его чувства описать словами невозможно. Любовь никогда не умрет, не потускнеет, не ослабнет, выдержит все испытания, преодолеет все препятствия и даже равнодушие избранницы. Он хочет, может, должен и готов жениться на мисс Торн, а если она скажет, что не любит его, тогда…

– О, Мэри! Любишь ли ты меня? Неужели не любишь? Но ведь полюбишь? Скажи, что полюбишь! Ах, Мэри, дражайшая Мэри! Да? Нет? Да или нет? Ответь же, ты имеешь полное право дать мне честный ответ.

Столь красноречиво наследник Грешемсбери, в ту пору еще не достигший совершеннолетия, пытался добиться взаимности племянницы сельского доктора, а уже спустя три дня был готов флиртовать с мисс Ориел.

Если человек так легкомысленно ведет себя в юности, что же будет в зрелые годы?

И какой же ответ дала Мэри Торн, услышав страстные признания в любви? Они с Фрэнком были почти ровесниками, но, как говорят, женщины растут на солнечной стороне. Если Фрэнк все еще так и был мальчишкой, то Мэри успела стать почти девушкой. Ему было позволено, не подвергаясь суровым упрекам, воплотить душу и сердце в пламенном признании в наваждении, которое считал истинной любовью, а вот Мэри следовало держаться скромнее и благоразумнее. Она должна отдавать себе отчет в различии положений, с осторожностью относиться как к своим чувствам, так и к чувствам поклонника.

И все же Мэри Торн не могла отказать Фрэнку Грешему резко и бесповоротно. Очень редко, когда юноша – конечно, если он не навеселе – позволяет себе предосудительную фамильярность с малознакомой девушкой, но если к моменту признания знакомство успело стать близким, то более вольные отношения возникают естественным образом. В детстве и отрочестве, во время каникул Фрэнка, они с Мэри так много времени проводили вместе, так тесно общались, что он не ведал с ней того глубинного страха, который так часто лишает молодого человека дара речи. Она же, в свою очередь, до такой степени привыкла к добродушию, юмору и веселью приятеля, настолько искренне полюбила и его самого, и его чудачества, что с трудом смогла бы четко определить, когда его к ней отношение переросло в иное чувство.

Беатрис лишь подлила масла в огонь. Обладая живым нравом, болезненно не совпадавшим с ледяным высокомерием благородных родственников, она нередко подшучивала над отношениями Мэри и Фрэнка. Да, она их дразнила, хотя инстинктивно сдерживалась в присутствии матушки и сестры, чем невольно превратила их троих – себя, брата и подругу – в заговорщиков, как будто речь действительно шла о чем-то серьезном. Конечно, наивная Беатрис вовсе ни о чем таком не думала. Она просто была не очень умной, легкомысленной и совершенно непохожей на своих родственниц из семьи Де Курси. Да, поведение девушки резко отличалось от поведения молодых леди из замка Курси, но все же и ей было присуще благоговение перед голубой кровью. Более того: к чувствам Де Курси добавились чувства Грешемов. Леди Амелия больше всего на свете боялась испортить родословную, но при этом считала, что золото всегда остается золотом. А вот Беатрис стыдилась предстоящего брака сестры и в душе не раз повторяла, что даже самые веские практические соображения не заставили бы ее выйти замуж за мистера Моффата.

Она поделилась мыслями с Мэри, и та согласилась, потому что тоже гордилась наличием благородных кровей, пусть и по линии дядюшки, и подруги с горячей девичьей откровенностью принялись обсуждать великие достоинства семейных традиций и чести. Беатрис говорила в полном неведении относительно обстоятельств рождения Мэри, а бедная Мэри рассуждала в равном неведении, но не без грозного подозрения, что какой-нибудь печальный день принесет пугающую правду.

В одном Мэри не сомневалась: ни богатство, ни мирское превосходство не могли поставить кого-то выше ее. Если бы она родилась благородной леди, то смогла бы выйти замуж за любого джентльмена, и если бы самый богатый человек Европы положил к ее ногам все свое состояние, при желании она была бы готова дать взамен еще больше, но никакие драгоценности не заставили бы ослабить оборону сердца, нарушить защиту души, утратить присутствие духа хотя бы на долю секунды.

О, если бы она родилась благородной леди! Возникли странные вопросы: что делает благородным мужчину? Что делает благородной женщину? В чем заключается внутренняя сущность, духовная квинтэссенция той привилегии в обществе, которую мужчины называют положением, которая заставляет тысячи и сотни тысяч людей склонять головы перед немногими избранными? Что дает, может дать или должно дать эту привилегию?

Мэри нашла ответ на вопрос: только абсолютное, осознанное внутреннее достоинство способно принести привилегию ее обладателю, позволить ему оставаться самим собой. Дух демократизма владел ее душой. Помимо единственно верного способа привилегия могла достаться по наследству, из вторых или двадцать вторых рук, – так проявлялся дух аристократизма. Можно представить, что всем этим сложным понятиям еще в детстве научил Мэри дядюшка, и теперь она всеми силами старалась передать их любимой подруге Беатрис.