– И что же дальше?

– В ту же ночь мы с Лассером забрались к нему в офис. Нам нужны были только документы, но, чтобы выглядело это как настоящее ограбление, мы прихватили золотые карандаш и ручку, кое-какие деньги, пишущую машинку и прочее барахло, которое там валялось. Берке обнаружил кражу на следующее утро. Через две недели Лассер явился к нему.

– И что же он ему сказал?

– Признался, что ограбил его офис, а когда Берке собрался вызвать полицию, показал ему список доходов, добавив, что прихватил его из ящика случайно среди прочих вещей, поскольку, мол, не шибко разбирается в экспортном бизнесе, но что, заметив имя Энсона Берке и поняв, что речь идет о подоходном налоге с сумм, среди которых упомянуты полученные им лично, а не заработанные фирмой сорок тысяч долларов, сообразил, что выглядят они подозрительно. Берке послал Лассера к черту, еще раз пообещав обязательно позвонить в полицию, на что Лассер извинился, сказал, что, может, он и вправду ошибся, что все, наверное, чисто и ясно и что в таком случае, надеется он, Берке не будет возражать, если Лассер пошлет этот документ совету директоров его компании. Тут Берке и понял, что пахнет жареным. Да так, что обжигает нос.

– Поэтому он заплатил Лассеру столько, сколько тот запросил.

– Да.

– Сколько же?

– Берке утаил от компании сорок тысяч долларов. Мы с Лассером рассудили, что он, наверное, будет поступать таким образом и дальше, пока мы будем держать язык за зубами.

– И поэтому?

– Лассер попросил у него половину этой суммы.

– А иначе?

– А иначе он пойдет прямо в совет директоров.

– И Берке заплатил?

– Да.

– И вы с Лассером поделили эти двадцать тысяч поровну?

– Совершенно верно. По десять тысяч каждому.

– И продолжали получать каждый год. Что оказалось немалой суммой, – вздохнул Карелла. – Поэтому вполне возможно, что Берке это надоело, он пошел в подвал на Пятую Южную и убил Лассера, пытаясь освободиться от...

– Нет, – возразил Рер. – Почему нет?

– Золотые яйца перестали поступать в 1945 году.

– Что вы хотите сказать?

– С 1945 года мы денег не получали, – ответил Рер.

– Берке перестал платить в 1945 году, так?

– Совершенно верно, – улыбнулся Рер.

– Но он все равно мог считать себя обиженным даже за то, что ему пришлось выплатить, и решил отомстить.

– Ха-ха, – торжествующе-злобно хохотнул Рер.

– Почему нет? – спросил Карелла.

– Энсон Берке не мог убить Лассера.

– Почему?

– Я только что вам сказал. Он перестал платить в 1945 году.

– Ну и что?

– По той причине, что в 1945 году у него случился инфаркт, и он умер.

– Что? – спросил Карелла.

– Да, – радостно подтвердил Рер. – Так что зря вы, ребята, старались. Футбольный матч не состоялся.

Январь – плохой месяц для игры в футбол.

Зигмунда Рера они не арестовали, потому что сомневались, заинтересуются ли им законники, а главное, честно говоря, чересчур много с ним было волынки. И жертва Рера, и его партнер – оба ушли в мир иной, первая попытка вымогательства могла быть подтверждена только показаниями Кавано, которые в суде могут быть приняты за показания с чужих слов, поскольку тот, кого Рер собирался обобрать в 1937 году, их не подтвердил. Возможность отыскать предполагаемую жертву и получить ее согласие на изобличение самого себя ради изобличения Рера была весьма сомнительной – во всяком случае, все это казалось ерундой по сравнению с тем, что убийца двух человек все еще разгуливает на свободе.

Январь – плохой месяц для игры в футбол, вот и все.

Когда они вернулись обратно в следственный отдел, у перегородки из реек их встретил детектив Мейер.

– Где вы, ребята, гуляли? – спросил он.

– А что? – заинтересовался Карелла.

– Несколько минут назад нам звонил патрульный Мерфи.

– Ну и что?

– Подсобный рабочий пытался убить управляющего домом.

– Где?

– Пятая Южная, 4113, – ответил Мейер. – Цветного рабочего зовут Сэм Уитсон.

Когда Карелла с Хейзом приехали, на ногах у Сэма Уитсона сидели два патрульных, еще два прижимали к полу его огромные раскинутые в стороны руки, а один полицейский восседал у него на груди. Когда детективы приблизились к тому месту в подвале, где он был распят, огромный негр вдруг, сделав неимоверное усилие, вскинулся так, что полицейский, восседавший у него на груди, взлетел в воздух, а затем, ухватившись за борта его куртки, тяжело плюхнулся обратно.

– Сукин сын, – пробормотал Уитсон, и тогда еще один полицейский, который стоял и наблюдал, как другие борются со своим пленником, вдруг размахнулся и ударил Уитсона дубинкой по правой ноге. В углу подвала сидел Джон Айверсон, управляющий домом 4113 на Пятой Южной, соседним с тем, где работал покойный Джордж Лассер, и из раны на голове у него сочилась кровь. Дома эти были рядом и примыкали друг к другу, как две половинки одного эмбриона. Подвал у Айверсона был точно такой же, как и подвал у Лассера, отличаясь только содержимым. Поддерживая руками разбитую голову, он сидел на пустом ящике из-под молочных бутылок, а полицейские продолжали бороться с Уитсоном, который время от времени делал попытку освободиться. Тот же патрульный, что не участвовал в борьбе, по-прежнему наносил Уитсону удары дубинкой, пока один из патрульных не заорал:

– Ради бога, Чарли, перестань! Как только ты ударяешь его дубинкой, он подкидывает нас всех в воздух.

– Я стараюсь его успокоить, – отозвался Чарли и снова ударил Уитсона по подошве башмака.

– Хватит, – распорядился Карелла, подойдя к тому месту, где вокруг лежавшего на полу негра роились полицейские. – Дайте ему встать.

– Он очень опасен, сэр, – заметил один из патрульных.

– Дайте ему встать, – повторил Карелла.

– Как угодно, сэр, – отозвался тот же из патрульных, и все они одновременно, словно по сигналу, спрыгнули с Уитсона и попятились назад, как только Уитсон, стиснув кулаки и пылая взглядом, вскочил на ноги.