– Не сегодня. Ты сказал, у тебя есть план…

– А ты сказал, что собираешься уехать.

– Если твой план касается того, как наказать это нечто… Если в твоих силах осушить это болото к чертям собачьим, я останусь. Стэф, ты ведь можешь?

– Я многое могу, Арес, – сказал он, не оборачиваясь. – Но давай всё обсудим завтра. Мне в самом деле нужно хорошенько всё обдумать.

Всё, больше вопросов Арес не задавал. Они молча растопили баню, молча попарились, молча поужинали и допили остаток вискаря. Молча легли спать. Арес не пошёл на кровать, из какого-то мальчишеского упрямства расстелил спальник на полу в передней комнате. Стэф боялся, что сегодня ночью парень не уснёт, но стресс, усталость и алкоголь сделали своё дело: Арес отключился через четверть часа.

А вот Стэфу не спалось. Впрочем, спать ему всё равно было некогда. Он не обманул Ареса, когда сказал, что ему нужно всё хорошенько обдумать и подготовиться.

Сегодня ночью он ждал псов, но пришли другие гости. В полночь в дверь постучали марёвки. Стоя перед запертой дверью и представляя, как на пороге тускло светятся две детские фигурки, Стэф радовался тому, что Арес не проснулся.

– Вам чего? – спросил он шёпотом, прижавшись щекой к шершавым доскам двери.

– Впусти нас, Стёпа, – послышался с той стороны тонкий детский голосок. Кажется, говорил мальчик.

– Впусти, Стёпочка. Мы тебя не обидим. – А это уже девочка. Вот он и научился узнавать марёвок по голосам. – Мы и того, другого Стёпу, не обидели. Честно-честно! А тебе мы можем показать путь. Хочешь?

– Какой путь? – Голос Стэфа охрип и упал до шёпота. Не потому, что страшно. По другой причине.

– А какой хочешь, такой и покажем.

– На остров хочу, можете?

– На остров она тебя не пустит, Стёпочка. – Девочка хихикнула. – Для острова ты слишком большой и слишком обыкновенный.

– Кто меня не пустит? Марь?

– Она, матушка. – Девочка перестала хихикать, затаилась. – А мы можем тебя к кладу привести, показать, где золото. Хочешь золота, Стёпа?

– Не хочу.

– Не ври. Все хотят золота, а мы знаем, где найти. Ты подумай. Мы не каждому такое предлагаем, Стёпочка. Мы тебе, считай, по-родственному. Уж больно ты на него похож. Только старше и бородатый. Свет от вас идёт одинаковый. Такой свет с другим не спутаешь.

– Клад, значит… – Стэф отступил от двери, спросил: – А взамен что?

– А ты выйди к нам, Стёпочка. – Голос девочки отдалился, словно она тоже отступила от двери. – Нас в дом не пускаешь, так сам выйди. Сказать она тебе кое-что хочет, весточку передать.

– Кто?

– А вот выйди и узнаешь. Как думаешь, больно ей было умирать? Когда вода уже не вокруг тебя, а в тебе, а?

– Ты про кого, нечисть?

– Ты не знаешь, а я знаю. Я долго-долго умирала, Стёпочка. Сначала кричала, маму звала, а потом перестала кричать, потому что воды нахлебалась и дышать стало нечем. Мне так страшно было, Стёпочка! Страшно и очень холодно. Вода в болоте студёная даже летом. А я в конце осени умерла.

– Что ты делала на болоте? – Стэф сел на пол, прислонился спиной к двери.

– Клюкву собирала. Что ещё делать на болоте? – Кажется, марёвка тоже села. Даже сквозь толстую дубовую доску он чувствовал исходящий от неё холод.

– В конце осени?

– Мама сказала, что осенью клюква самая вкусная, самая сладкая. Мы её только всё никак не могли отыскать, потому что под снегом плохо видно.

Ещё и снег… А под снегом – рубиновая, как капли крови, клюква.

– Я не очень клюкву любила, но мама сказала, что Тиша болеет и ему нужно, чтобы выздороветь. Тиша – мой братик. Был… Мама его очень любила. Я тоже, наверное. Я уже не помню, Стёпочка. Вот ты кого-нибудь любил, а?

– Я и сейчас люблю, – прошептал он, прижавшись затылком к двери.

– А я вот не люблю. Не помню, как это. А тогда мама сказала, что Тиша болеет и ему нужна клюква, чтобы поправиться. И мы пошли на болото.

– А потом? – спросил Стэф, хотя был уверен, что уже и так знает ответ.

– Мама велела мне стоять и не шевелиться, пока она будет искать клюкву. Я стояла. Долго-долго стояла. Пока совсем не замёрзла. А потом пошла.

Стэф молчал. Маленькая девочка осталась одна на болоте, потому что мама её бросила. Маленькие дети никогда не задаются вопросом, почему ушла мама. А даже если задаются, то винят не маму, а себя. Ему ли не знать? Когда-то и его мама ушла. Нет, она не оставила его одного глубокой осенью посреди трясины. Она оставила его одного посреди жизни. Просто бросила. И он выплывал, как умел. У него получилось. А у маленькой девочки, которая не помнила своего имени, но помнила имя младшего братика, – нет.

– Она меня любила! – со злостью и обидой в голосе сказала девочка. – Я точно знаю, что она не специально. У остальных мамы специально, а моя меня просто… потеряла. Это я виновата… – Из-за двери послышались тихие всхлипывания.

– Ты не виновата, – сказал Стэф. – Никто не виноват.

– Ты так думаешь? – Всхлипы прекратились.

– Я знаю. Ты маленькая. И ты не виновата в том, что… утонула.

Он хотел добавить, что виновата её мама. И в том, что взяла такую кроху с собой на болото. И в том, что бросила её одну и не вернулась. Может быть, она не желала такой страшной доли своему ребёнку, но она его бросила.