Транспортов на улицах стало меньше, по-моему. Их и так немного было – периферия есть периферия – но вот сейчас я даже маршрутных не вижу, что уже очень интересно. Это в честь чего такое? Непонятно.

В таком настроении – искреннего недоумения – дохожу до дома. Маман еще на работе. Она на заводе вкалывает, поэтому я могу приготовить поесть и посмотреть в «главное средство информации», плоский экран которого сейчас будет вещать о Вожде и Учителе, и это позволит мне спокойно подумать. Впереди еще два месяца до каникул, и предстоящие месяцы надо прожить, что становится сложнее с каждым днем. Парни уж довольно активно лезут под юбку, как будто гон у них…

Дом у нас типовой, трехэтажный, наша квартира прямо на первом этаже, что не слишком удобно, но мощные решетки на окнах предупреждают ночные сюрпризы. Преступность у нас есть, причем специфическая – можно проснуться от того, что уже и… В подъезде никого, это хорошо. Я быстро открываю дверь, шмыгаю внутрь и тщательно запираюсь. Все, я дома… Можно щелкнуть кнопкой визора и топать на кухню.

– Да здравствует наш великий народ! – отзывается визор.

Ну все, дальше слушать не обязательно, ибо сейчас восхвалять будет. Трудно верить в то, что народ великий, а женщина занимает важное место в обществе, когда каждый день видишь совсем другое. Просто невозможно в это верить, потому что безнаказанность парней… В общем, пока не делают то, что запрещено, на них никто не обращает внимания, а зажатая в углу девчонка никого и не волнует. И от этого всех парней кастрировать хочется.

– Великосанск… – доносится от визора, заставляя меня вынырнуть из своих мыслей, направившись в комнату. Интересно, что это наш Великосранск, как его промеж собой называют, вспомнили?

На экране гордо выступают врачи в своих черных одеждах, символизирующих родство со Смертью, какая-то техника, а судя по виду – это восточный пропускной пункт. Из города, любого, можно выехать только через КПП, потому что «вся миграция контролируется взглядом Великого Вождя и Учителя». Так вот, пункт пропуска перекрыт, возле него военные, кажется, и доктора.

– Обнаруженная новая болезнь будет побеждена, но ради блага народа… – продолжает диктор хорошо поставленным голосом. – Карантин по секторам на время идентификации и лечения, – заканчивает он.

Как так «карантин»? Мама в другом секторе работает, ее что, домой не пустят? Правда, теперь мне понятно, куда парни делись – их в свой сектор забрали. У нас-то женский, раньше забор с колючей проволокой стоял, а полвека назад сняли, хотя лучше бы оставили. Школа почти на границе сектора стоит, поэтому парни из соседнего в ней учатся. Но если их забрали, то можно учиться более спокойно – никто во время карантина нападать не будет.

– Внутри секторов ограничения сняты, – не очень понятно говорит диктор, а я чувствую пробежавший по спине холодок.

Ограничения – это очень емкое слово, кто знает, какие именно сняты. Может, на передвижение, а может, и на все остальное. Тут остается порадоваться, что мужчин у нас в секторе никаких нет. Раньше наш сектор был гетто, потому они здесь традиционно не селятся. Дальше диктор рассказывает о сигналах тревоги и что по какому из них надо делать. Выглядит как чуть ли не война. Но воевать у нас не с кем, а друг с другом Великий Вождь не позволит.

Но все же интересно: маму домой пустят вообще? И что делать, если нет? Жаль, что от меня ничего не зависит… Страх, конечно, есть – как бы я к ней ни относилась, она моя мама. Просто жутковато быть одной. Значит, стану надеяться на лучшее, а пока обед приготовлю. Или ужин…

Карантин означает болезнь. Если он введен, то или болезнь неизвестна, или распространяется слишком быстро. Гадать можно бесконечно, это бессмысленно. Поэтому я пока займусь готовкой, а не попытками предсказать очередную гадость. Подождем, так сказать, развития событий.

Быстро приготовив кашу, ем, поглядывая на улицу, где транспорт исчез совершенно – только санитарные летают да военные неспешно катаются в своих железных коробках. Жутковато от этого всего, но я беру себя в руки, делаю визор потише и, доев, сажусь за уроки. Если приду завтра с несделанными – совсем нехорошо будет. Истеричка не упустит возможности на мне оторваться. Да и остальные тоже не святые овечки, так что надо сделать все, что задано, а там и спать лечь, чтобы попытаться поспать. А если мама не вернется, то от страха могу и не уснуть, буду завтра, как вареная рыба. Последствия мне не понравятся, так что нужно стараться.

Меня будит своим противным писком будильник. Судя по тишине в квартире, мама так и не пришла, то есть наш сектор действительно блокирован. Я плетусь в душ, обнаруживая, что горячей воды нет. Приходится мыться холодной, но быстро, чистить зубы… Нет, согрею себе воды и почищу, а то просто больно будет. И завтрак приготовлю.

Дрожа после душа, иду на кухню, включив визор по дороге. Чувства юмора у «блюстителей свободы» отродясь не было, значит, надо ждать неприятных новостей. Тут до меня доходит: женщины в основном на заводах да на полях работают, а это другие сектора, но… с младшими-то что тогда? Они же не смогут себе ни еды приготовить, ни одежду правильно подобрать, ничего – дети же совсем. Неужели их просто бросят на произвол судьбы?