Здесь, когда-то, жили богатые люди. Но от прежней роскоши остались лишь покрытые толстым слоем пыли и мха плесневелые доски пола, ощерившиеся сползающим змеиной кожей лаком; на стенах разодранные обои, посеревшие и почерневшие, обнажали зияющие пропасти дырок, скалящиеся длинными щепками и обнажающие каменную кладку внутренних перегородок, исписанную рунами и символами; лестница местами и вовсе провалилась вниз грудой обломков. Из мебели остались лишь какие-то тумбы и столики. Давно уже потерявшие прежний блеск и лоск, они склонились вниз дряхлыми, стервозными старцами.

Но кроме общего вида чахлости и старости здание по Пятой улице Бальеро не демонстрировало ни единой метки жуткого и неприятного места.

Разве что…

— Постой.

— Ард, — взмолилась Лиза. — Мы уже внутри. Выбора у нас все равно…

— Не двигайся, — с нажимом повторил Ардан.

Девушка застыла, не дойдя пары шагов до лестницы. Арди же, опустившись на корточки, внимательно посмотрел на пол. Старые, пахнущие сыростью и грибами, доски. А еще покрытые той самой пылью. Ровным, густым слоем, напоминающим просыпанную и промокшую муку.

— Что такое? — спросила Лиза, оборачиваясь к своему спутнику.

— Эльвер с Миломиром, — ответил Ардан, прикладывая ладонь к полу.

— Ард, Вечные Ангелы, хватит говорить загадками!

Арди перевел взгляд на девушку, а затем обратно на пол.

— Пыль, — указал он пальцем на вереницу следов. — Здесь только твои следы и мои.

Лиза, наконец, опустила глаза вниз. От двери к тому месту, где стоял Ард, вели лишь две линии следов, и, чуть дальше, до Лизы, шла еще одна. А кроме их отпечатков — больше ничего. Только девственный, непотревоженный слой пыли. Что казалось несколько неправильным, учитывая, что Эльвер с Миломиром заходили в дом тем же путем.

— Ард…

— М?

— Посмотри…

Лиза, вновь, как и в прошлый раз, указывала за спину юноше. Тот, не поднимаясь на ноги, обернулся. И увидел… вернее — не увидел того, что должно, просто обязано было находиться за их спиной.

На том месте, где еще недавно маячила качающаяся на ржавых петлях дверь, теперь поднималась стена. С обшарпанными обоями, с зияющими пропастями разбитых досок и покрытая той же плесенью, что и остальные.

Ардан, пару раз вдохнув и выдохнув, все же выпрямился и, дойдя до ближайшей тумбы, схватил ту и с силой ударил по стене. Но та не поддалась. Тогда Арди, едва не теряя самообладания, принялся бить о стену что есть мочи, пока…

— Ард… — что-то мягкое легло ему на плечо.

Лиза со все нарастающим страхом смотрела ему прямо в глаза.

— Что ты делаешь, Ард? — спросила она шепотом.

— Я пытаюсь пробить нам путь обратно.

— Пробить… чем?

Арди, не понимая, что девушка имеет ввиду, посмотрел на свои руки. Окровавленные и дрожащие. С костяшек кожа уже сползала не хуже, чем лак с пола. Точно так же, змеиной шкурой, слезала с костей и хрящей, заливая рубашку алой, вязкой жидкостью.

Ардан повернулся в сторону тумбы. Та, все так же, стояла рядом. Целая и невредимая. Покрытая слоем клятой пыли.

— Спящие духи… — прошептал Ардан и, немедля, вновь отрезал пару лоскутов с платья, становящегося все менее и менее длинным.

— Занятный у тебя способ раздевать девушку, — попыталась пошутить Лиза, но дрожащий голос выдавал в ней страх.

Ардан же, не размениваясь на лишнюю болтовню, связал две повязки. Одну повязал себе, а вторую помог закрепить на лице Лизе. Так, чтобы прикрывало и рот и нос.

Платье, кстати, пахло вкусными, ягодными духами…

— Думаешь, поможет?

— Плесень, — Арди, по старой привычке, чем вызвал недоумение девушки, облизал собственные окровавленные костяшки. — Над зданием стоит щит, который не должен сюда пропускать лишнюю влагу. Плесень, обычным способом, появиться здесь не могла.

— Магия?

Ардан только развел руками. Если бы это была Звездная Магия или искусство Эан’Хане, то… иллюзию, из-за которой он не отличил, что бьет стену не тумбочкой, а собственными руками, еще объяснить можно. Но вот…

Арди провел ладонью по тому месту, где раньше была дверь. Вместо неё под пальцами отозвались лишь шероховатые доски и…

— А-А-А-А!

Лиза вместе с Арди синхронно взвели курки револьверов и направили в сторону западного крыла, откуда донесся крик. Не такой, каким балуются дети, когда веселятся. И совершенно не тот, что рефлекторно издают взрослые люди, когда испытывают внезапную боль.

Нет, это был другой крик.

Протяжный и истошный, едва ли не переходящий на долгий, низкий визг, сливающийся с воем. Крик, на одной стороне которого все еще зиждется огонек затухающего разума, а на другой — уже раскрыла объятья холодная бездна смерти. И смерти далеко не простой и мягкой. А той, что и заставляет человека кричать на пределе возможностей легких, раздирая собственную глотку и разрывая голосовые связки.

Следом за криком послышались выстрелы из револьверов и винтовок, а затем снова — крики.