1954 – «Пятьдесят лет со дня смерти Чехова. Ровно 50 лет тому назад, живя в Лондоне, я вычитал об этом в « Daily News » и всю ночь ходил вокруг решетки Bedford Square’а – и плакал как сумасшедший – до всхлипов. Это была самая большая моя потеря в жизни… Прошло 50 лет, а моя любовь к нему не изменилась – к его лицу, к его творчеству.»

Но всё это еще предстоит пережить, а пока… У юноши – «начинающего философа, недавно выгнанного из гимназии», как отрекомендовала его Елена Чуковская, – вырабатывается вкус, совершенствуется нюх на подлинное, настоящее, оттачиваются мысль и перо. Его статейки печатаются в «Одесских новостях», он посещает литературноартистическое общество. В то время ему так и не довелось встретиться с Чеховым, которому оставалось жить всего два года, и он еще не был знаком с Горьким. Но делами житейскими распоряжается судьба. Восприятие же внешнего мира и литературного творчества целиком во власти развивающейся личности.

С первых шагов молодой журналист проявил нежелание подделываться под общепринятые суждения и доказал, что он обладает правом иметь свое мнение – всё это не осталось незамеченным литературным окружением.

А в жизни тем временем совершались всевозможные чудеса. Однажды произошло некое забавное событие, ярко показавшее, что не всем дано обладать не то что каким бы то ни было вкусом, а просто–напросто элементарным человеческим чутьем. И случай этот – хоть он внешне и кажется вполне обыкновенным – настолько удивительный, что придется прибегнуть к иносказанию. Вообразим себе такую ситуацию…

За плечами у вас уже бoльшая часть весьма активно прожитой жизни. Вы неизмеримо много успели совершить и для себя, и для людей. И вы смогли, например, достигнуть такого знания человеческой психики, что по одной внешности и первым произнесенным словам схватываете всё нутро человеческое. И вот…

Вы крепко заняты своим делом, голова ваша забита поисками решения непростой творческой задачи… и тут к вам являются нежданные гости – два ершистых молодых человека, студенты. Ваше воспитание не позволяет вам попросту прогнать непрошенных визитёров. Вы принимаете их, начинается разговор – вам с ними ужасно скучно, к тому же досадно, что так нелепо прервана работа… Можно ли тут хоть на йоту вообразить себе, что в этом состоянии, в такой атмосфере вы вдруг ни с того ни с сего оживитесь, жизнерадостно заблестят ваши глаза, пуститесь развлекать гостей шуткакми? «Что за бред!» – скажете вы и будете правы.

Раскроем карты: похожее событие имело место в действительности и вот же чем после всего поделился в письме к своей матери один из помянутых студентов… Там, в этом письме, есть такие пассажи о хозяине, принявшем молодых людей: «…молчалив, вял и неподвижен, на портреты свои не похож… Разговора "интересного" не было… Производит впечатление человека скучающего».

Боже правый, как же сильно подобные молодые люди заняты собственной персоной и как они в таких ситуациях саморазоблачаются! (Приведены отрывки из письма студента Макса Волошина о посещении в Ялте… Чехова.) Ведь Антону Павловичу, писателю в то время известному не только своим творчеством, но и тем еще, что он человек веселый и очень остроумный, – человеку этому было отчего сделаться «молчаливым, вялым и неподвижным»… Отчего – догадаться нетрудно. Уж тут и на портреты свои перестанешь быть похожим. В это самое время он был очень занят составлением и редактированием томов своих произведений для издательства Маркса.

5 марта 1899 года – на следующий же день после этого одиозного посещения – Чехов обмолвился в своем письме Соболевскому: «…мне хотелось написать Вам, это желание сидело во мне гвоздем, но я всё никак не мог собраться; мешали и дела, и люди… ходят то и дело; часа нет свободного, хоть беги вон из Ялты.»

А с тем непробиваемым студентом мы еще встретимся, поскольку Чуковскому доведется с ним общаться.

И через считаные годы, когда уже не станет Чехова, не утихнут споры в печати о его творчестве.

17 июля 1907 года Чуковский запишет в своем дневнике: «О Чехове говорят как о ненавистнике жизни, пессимисте, брюзге. Клевета. Самый мрачный из его рассказов гармоничен. Его мир изящен, закончен, женственно очарователен. "Гусев" законченнее всего, что писал Толстой. Чехов самый стройный, самый музыкальный изо всех.»

Чуковский с семьей живет в Куоккале, здесь состоялось его знакомство с Репиным, которое перейдет в многолетнюю дружбу. Публикуются многочисленные статьи в Петербургских изданиях, кроме того он занимается переводами с английского. Во время одной поездки Горького в «Пенаты» он знакомится со знаменитым писателем и, если судить по происходившим в пути и позже разговорам, на Горького молодой журналист Чуковский произвел впечатление.

Жизнь продолжается: рождаются и растут дети, неизменно рядом любимая жена и мать – и над всем главенствует его дело, лишившись которого он просто не смог бы жить. Но, с другой стороны, именно профессия литератора и кормила всех: подобно семье Достоевского, его семья жила заработками от трудов писателя.

Но бывало и так, что, отвлекшись от основных своих занятий, он писал и для собственных детей, так или иначе побуждавших его к созданию подлинных шедевров, на которых впоследствии вырастет в стране не одно поколение. Тут история повторялась, если вспомнить похожие яркие случаи из всемирной литературы: Стивенсон («Остров сокровищ»), Кэролл («Алиса в стране чудес»), Линдгрен («Пэппи длинный чулок»). Как и в приведенных примерах, когда какой–нибудь самый простой, обыденный повод давал толчок к работе мысли гения, – в семье Чуковского виновницей создания шедевра могла послужить семейная беда: первенец, четырехлетний сын Коля всё время упрямо не желал мыть руки и, должно быть, из–за этого получил острую инфекцию. Несомненно, случай этот запал в душу отца, чтобы позднее отозваться появлением знаменитого «Мойдодыра», призванного вразумить всякого «неумытого поросёнка».

И сквозь все нелегкие годы потрясений – первой мировой войны, революции – оставался неизменным интерес к творчеству Чехова. Случалось, что при одном упоминании его имени, он мчался на зов, но впоследствии приходилось жалеть, разочаровываться.

Но прежде чем коснуться одного такого эпизода, необходимо вернуться назад – в девяностые годы века девятнадцатого, когда по щедрости своей души, по неизменной, неизлечимой привычке творить добрые дела Антон Павлович Чехов довольно долго переписывался с Шавровой, искренне пытаясь помочь ей по – настоящему овладеть писательским ремеслом. И – как нередко у него это бывало – наставления мастера окрашены юмором (Чехов пишет о присланной ему рукописи рассказа): «Ум, хотя бы семинарский, блестит ярче, чем лысина, а Вы лысину заметили и подчеркнули, а ум бросили за борт. Вы заметили также и подчеркнули, что толстый человек – бррр! – выделяет из себя какой–то жир, но совершенно упустили из виду, что он профессор, т.е. что он несколько лет думал и делал что–то такое, что поставило его выше миллионов людей, выше всех Верочек и таганрогских гречанок, выше всяких обедов и вин. У Ноя было три сына: Сим, Хам и, кажется, Афет. Хам заметил только, что отец его пьяница, и совершенно упустил из виду, что Ной гениален, что он построил ковчег и спас мир. Пишущие не должны подражать Хаму.»