Глорией провел ее чувак из милиции.

Вообще-то те города были не шибко велики. Может, этот покрупнее окажется?

Мы оставили позади несколько кварталов, а затем какой-то мужик на улице махнул Боюсю флажком. Боюсь тормознул, мужик подошел к его кабине, они потолковали, а затем мужик вернулся к своей тачке и махнул нам, чтобы ехали дальше. Мы двинули за ним вслед.

– Это еще что за хмырь? – спросила Глория.

– Джильмартин, пробивала, – сказал Кромер. – Я думал, ты все знаешь.

Глория промолчала. Я спросил, кто такой «пробивала».

– Добывает нам крышу, жратву и все такое, – объяснил Кромер. – С властями договаривается. Ну и народ зазывает.

Близилась ночь. Жрать хотелось до умопомрачения, но я помалкивал. Тачка

Пробивалы Джильмартина тормознула возле большого дома, похожего на корабль, хотя поблизости я не заметил никакой воды. Кромер сказал, что раньше тут был кегельбан.

Эд со вторым парнем взялись выгружать барахло, Кромер велел, чтобы я им подсобил. В доме-корабле было пусто и пыльно, многие лампы не горели.

Кромер сказал, чтобы мы перенесли туда вещи, потом сгонял куда-то на фургоне и привез целую гору раскладушек – их взял напрокат Пробивала

Джильмартин. Так что я сразу смекнул, на чем буду дрыхнуть этой ночью. Еще мы перетащили в дом уйму всякой всячины для какого-то «марафона»: компьютерные кабели, пластмассовые скафандры, телевизоры… Боюсь поманил

Глорию, и они сходили за хавкой – жареным цыпленком и картофельным салатом. Когда все поели, я не удержался и сходил за добавкой, и никто меня не попрекал.

Потом я улегся на раскладушку и заснул. Дрыхнуть мне тоже не мешали.

Глория на раскладушку не ложилась – она, наверное, провела ночь с Боюсем.

Пробивала Джильмартин не даром ел свой хлеб. Чуть свет к нам повалили горожане. Когда я протирал зенки, Боюсь толковал с ними на улице.

– Регистрация начнется в полдень и ни минутой раньше, – говорил он.
–

Соблюдать очередь, без нужды никуда не отлучаться. Мы позаботимся насчет кофе. Предупреждаю, мы возьмем только годных по состоянию здоровья. Все пройдут медосмотр, а нашего врача еще никто не обдуривал. Ну что, кореша, всем все ясно? Тут у нас дарвиновская логика: будущее – для сильных и наглых. Кротким и слабым достанется только нынешний день.

В доме-корабле Эд и второй парень настраивали аппаратуру. Посреди зала на полу были расстелены десятка три скафандров из пластмассы с проводами, а на них и между ними валялась такая уйма кабелей, что все вместе напоминало паутину с высосанными мухами. К каждому скафандру прилагалась металлическая хреновина – что-то вроде велосипедной рамы с седлом, без колес, зато с подголовником. Возле паутины Эд с напарником расставляли по дуге телевизоры с номерами на корпусах, такие же номера были и на скафандрах. Напротив экранов ставили стулья.

Вернулась Глория и молча протянула мне пончики и кофе.

– Это только начало, – сказала она, увидев мои большие глаза. – Будем хавать трижды в день, пока все не кончится. Вернее, пока мы не кончимся.

Мы жевали пончики и слушали, как на улице треплется Боюсь. Народ все подваливал. Многие становились в очередь, как он и велел. Трудно их за это судить – Боюсь был мастер уговаривать. Остальные нервничали, а то и вовсе уходили, но мне думалось, что они еще вернутся – если не участвовать, то смотреть. Когда началась регистрация, Боюсь подошел к нам с Глорией и потребовал, чтобы мы тоже встали в очередь.

– Нам-то зачем? – вскинулась Глория.

– Раз говорю, значит, надо.

В очереди мы познакомились с Лэйн, ей было двадцать лет, как и Глории.

Хотя, по-моему, она малость приврала. Ей, наверное, было лет шестнадцать, как мне.

– Тебе уже случалось этим заниматься? – спросила Глория.

– Не-а. – Лэйн помотала головой. – А тебе?

– Конечно, – сказала Глория. – А из города выбиралась когда-нибудь?

– Раза два, – ответила Лэйн. – Когда маленькая была. Я бы и сейчас не прочь.

– Почему?

– Да так… Порвала со своим хахалем.

Глория задрала верхнюю губу и сказала:

– Боишься уйти из города, вот и решила заняться этим.

Лэйн пожала плечами. Мне она нравилась, а Глории – нет.

Врачом оказался не кто иной, как Пробивала Джильмартин. Сдается мне, он только прикидывался доктором. Но он послушал мое сердце. До него никто не слушал мое сердце; сказать по правде, это было приятно.

Впрочем, регистрация была туфтой. Игрой на публику. Скэйперы задали каждому уйму вопросов, но отбраковали только двух баб и одного мужика.