— А со мной — нет! — рассердился Драмм. — И я вовсе не собираюсь поступать правильно. Я никогда не делаю того, чего не хочу. Я пришел просить твоей руки, потому что люблю тебя. Ни больше, ни меньше. Я решил, что ты испытываешь ко мне то же самое. — Он нахмурился. — Я не должен был повышать голос, прости меня, — пробормотал он. — Я в этом деле новичок. Знаешь, о чем я думал, когда считал, что мы можем погибнуть? — спросил Драмм, вглядываясь в ее глаза. — О тебе, только о тебе. Ты занимала все мои мысли и чувства с тех пор, как мы встретились. Если бы вчера я был один, то мог бы освободиться быстрее. Я был превосходным агентом и заслужил награды. Теперь я понимаю, что человеку легко быть храбрым, когда ему нечего терять. Но я не мог действовать, когда там была ты. Меня трясло от мысли, что я могу тебя потерять. Я чуть не сошел с ума, представив, что может с тобой произойти. — Он взял ее руки в свои и держал, не сводя с нее глаз. Что-то в ее лице заставило его сурово выдвинуть подбородок. Его голос зазвучал резко: — Посмотри, что ты сделала! Ты вернула меня к жизни и не можешь теперь бросить. Я проснулся сегодня утром и чуть не до смерти напугал бедного Граймза. Я пел, когда умывался. Да что там пел! Я готов был пуститься в пляс. Ты мне снилась, и я проснулся с мыслями о тебе, оделся и пришел к тебе, а ты говоришь, что уезжаешь. Нет, не уезжаешь! Если мне придется связать тебя так, как, по моим рассказам, поступил с тобой Фитч, я задержу тебя здесь до тех пор, пока не поведу к алтарю.

Ее губы дрожали от печали и от смеха.

— Не позволяй своей галантности разрушить тебе жизнь, Ты не должен платить мне ничего, как в тот день, когда оставил мой дом. Это совсем необязательно, и это стоит дороже горсти золота.

Он непонимающе нахмурился.

— Золотые монеты, которые ты оставил под своей подушкой, — пояснила она и опустила голову — ей было стыдно из-за того, что она не привезла их в Лондон, чтобы вернуть ему.

— Золотые монеты? — пробормотал он. Потом понимание озарило его глаза, а лицо напряглось. — Так вот что он там делал! Мой отец оставил меня ждать в экипаже, сказав, что забыл что-то в моей комнате. Прости, это тебя огорчило? Он не имел права.

— Имел, — сказала она, обрадовавшись возможности ухватиться за что-то в их споре. — В этом-то все и дело! Подумай о реальном положении дел. Я подумала, поверь. Я подкидыш, я никто, без титула и состояния и даже без настоящего имени! Я не странствующая принцесса, у которой благородство так сияло сквозь лохмотья, что принц сразу понял, кто она. Я просто женщина, с которой ты оказался связан. Я оказала тебе услугу, ты почувствовал благодарность. Я тебе нравлюсь, и меня это радует. Ты чувствуешь ответственность за меня, в этом я не сомневаюсь. Ты испытываешь ко мне влечение, но при других обстоятельствах никогда не стал бы заниматься со мной любовью, это я тоже знаю. Ты не обязан жениться на мне. Если ты так поступишь, то однажды возненавидишь меня, а если нет, то благословишь, вот увидишь.

Он пригвоздил ее к месту немигающим взглядом синих глаз.

— Подумай о своем отце, — продолжала она, почти умоляя его. — Ты не можешь так поступить с ним. Он выбрал для тебя леди Аннабелл или какую-нибудь другую леди из прекрасных лондонских дам. Твое предложение оказывает мне честь. Я отклоняю его со всем уважением. Но я запомню это и очень тебе благодарна.

— Я люблю своего отца, но не собираюсь жениться на нем, — произнес Драмм сквозь сжатые зубы. — Я не собираюсь иметь от него детей или делить с ним постель. Я люблю его, но ему придется научиться любить меня, даже если я не всегда ему подчиняюсь. Я больше не маленький мальчик. Он заслуживает, чтобы его сын был настоящим мужчиной. Что касается Аннабелл, может, он и имеет на нее виды, а может, нет — это его дело, — мягко произнес Драмм. — Я не собираюсь жертвовать собой, — добавил он, словно уговаривая самого себя. — Я знаю, кто ты, — внимательно глядя на Александру, сказал он. — К черту странствующих принцесс! Мы говорим не о сказках. Ты мне подходишь. Даже не сомневайся в этом. Как ты думаешь, почему я не женился ни на одной из этих «прекрасных лондонских дам»? Или лиссабонских дам, или римских, вообще ни на одной даме любого класса и положения? Потому что я ждал встречи с тобой. Я собирался проплыть по жизни, не ощутив ни ветерка, но так не живут. Я признаю, что считал: мое имя и воля отца имеют первоочередное значение. Но теперь так не считаю. С тех пор как встретил тебя. Бога ради, Алли, я построил тебе этот чертов сарай!

Эти слова заставили ее улыбнуться, невзирая на все сомнения и путаницу мыслей. Он тоже невольно улыбнулся.

— Тогда я не понимал, почему, — продолжал он. — Я знал только, что хочу сделать для тебя что-нибудь прекрасное. И до сих пор хочу. Я попросил Джилли пригласить тебя сюда, потому что не мог перестать думать о тебе. И если бы не произошло то, что случилось вчера, то произошло бы что-нибудь другое, поверь мне. Вчерашний день просто ускорил события, благодарение Богу. А что касается титула и положения в обществе, сейчас у нас 1821 год, моя дорогая. Мы давно вступили в новый век. Мир меняется. И мы тоже должны измениться. И что такое имя, Алли? Только то, что мы в него вкладываем. До того, как меня выстрелом вышибли из седла, я, помнится, размышлял: почему любовь называют падением с высоты? Я тогда не понимал. Пока не упал в буквальном смысле слова. — Он усмехнулся. — Конечно, со мной произошел тяжелый случай, мне пришлось падать чаще и ушибаться сильнее, чем большинству мужчин, — сначала с лошади, на голову, потом в твою кровать и в твои руки и потом — к твоим ногам. Но теперь я понял, где мое место. Я не знаю, почему это так. Всегда старался узнать. А сейчас вижу: любовь можно чувствовать, но никогда нельзя объяснить. Ей не требуется рассудительность. И великолепно.

— Это просто потому… из-за того, что мы сделали, — сказала Александра. — Это не имеет значения.

— Нет имеет! — вскричал он. — Это было удивительно и великолепно, не отрицай. Только если… — Он замолчал с окаменевшим лицом. — Ты жалеешь об этом? Тебе было плохо?

— Мне было чудесно! — воскликнула она.

— Тогда слушай! — мрачно сказал Драмм. Он крепко схватил ее за плечи, словно хотел потрясти. Ее лицо дрогнуло. Он тотчас отпустил ее, как будто ее кожа обожгла его, глубоко вздохнул и с удивлением уставился на свои руки. — Я всегда славился самообладанием, — не веря себе, произнес он. — И вот смотри — ты снова заставила меня потерять контроль над собой. Я гордился своим умением сдерживать себя. Я был холоден и расчетлив, но на самом деле бесчувствен, как ампутированный палец. Я понял это только сейчас, благодаря тебе. — Он с нежностью посмотрел на нее. — Алли, у меня не остается ни капли самообладания, когда дело касается тебя. Я хотел только поцеловать тебя и уложить спать. Хотел обнять и пожелать спокойной ночи. Мне было так замечательно любить тебя, потому что я не мог сдержаться. Этого никогда не происходило и никогда не произойдет ни с какой другой женщиной. Выходи за меня замуж. Если, конечно, — он невольно поднял голову, и слова прозвучали почти высокомерно, — мысль о том, чтобы провести всю жизнь со мной, не вызывает у тебя отвращения.

— Ты однажды просил руки Джилли, — тихо сказала она, — когда считал, что она нуждается в тебе и что так поступить будет правильно. Ты всегда по доброте душевной помогаешь тем, кому необходимо.

— Да, — нетерпеливо ответил он. — Вот почему я женился не раз. В Англии полным-полно подкидышей, вдов и сирот. И пусть я предлагал руку Джилли, но я никогда не говорил ей, что люблю ее. Я никому не говорил этого, кроме тебя. Я даже не верю, что наконец произнес эти слова. Боже мой, а ты помнишь, что я это сказал? Если нет, я сделаю это снова. Это так приятно повторять, — добавил он, улыбаясь, как мальчишка. — Я люблю тебя, Алли.

— Но ты попросил всех, чтобы они говорили, будто мы не могли… ничего… вместе прошлой ночью, — сказала Александра, и обида, которую она ощущала, ясно прозвучала в ее голосе и отразилась в глазах.

— Ты бы хотела, чтобы я хвастался этим? — изумленно спросил он. — Я не должен был терять головы, не должен был компрометировать тебя, и я вовсе не горжусь этим. И я не хочу, чтобы о нас болтали больше, чем и так будут. Знаешь, сплетни будут. Ты их не боишься?

— А ты? — спросила она. Он улыбнулся.