Она подошла к комоду, на котором стоял старомодный проигрыватель. На книжной полке над этим допотопным чудом советской радиоламповой промышленности стояли в рамках многочисленные фотографии. Главным их персонажем был Малюта: в молодости, в детстве с родителями. На одном из снимков совсем еще маленький Олег Малюта был запечатлен сидящим на плече матери, крупной, дородной женщины, с веселым смехом глядящей на его изумленное лицо. За снимками тянулись поставленные в два ряда тома книг в хороших, дорогих переплетах. Многие из них были выпущены за рубежом.

На одной из фотографий в серебряной рамке Даниэла увидела молодую женщину, которую вполне можно было бы принять за сестру Малюты, если бы не очевидный почтенный возраст снимка. В широко открытых глазах женщины, смотревшей в камеру, была та же агрессивность, что Даниэла ощущала и в себе. Рядом стоял небольшой снимок необычайно красивой грузинки. На волевом и выразительном лице ее выделялись угольно-черные глаза. Даниэла тут же решила, что это жена Малюты, хотя никогда прежде не видела ее портретов.

— Ореанда, — промолвила она без всякой задней мысли.

Малюта выхватил фотографию из ее рук и отставил подальше, словно опасаясь, что Даниэла взглядом может замарать ее.

— Она была очень красивой женщиной, — заметила Даниэла.

Малюта, глухо заворчав, положил снимок лицом вниз на полку, как бы желая показать, что разговор окончен.

— Уже поздно, — сказал он. — Пора пожелать друг другу спокойной ночи.

Однако при этом он даже не шелохнулся. Даниэла также осталась стоять на месте. Она хотела еще раз взглянуть на лицо женщины, чье тело превратилось в щепотку золы и пепла в страшном огне, спалившем дотла первую дачу Малюты. Внешность Ореанды произвела на нее сильное впечатление, и Даниэла вновь задумалась, не является ли покойная жена Олега Малюты тем ключом, что отомкнет тайник его души.

— У меня сна ни в одном глазу, — точно вскользь заметила она. — Если вы не возражаете, я еще посижу здесь, почитаю.

— Вам что-нибудь дать? У меня неплохое собрание классики.

— Спасибо, я захватила с собой книгу. Вы знаете, я увлеклась маркизом де Садом. — Даниэла отставила чашку в сторону. — Вы знакомы с его вещью — “Жюстин”?

Она внимательно следила за выражением его лица. Книга, которую она привезла с собой, не имела никакого отношения к творчеству французского маркиза. Она вспомнила о нем лишь потому, что, к своему удивлению, заметила на полке среди прочих книг “Жюстин”. Подобная литература явно не входила в круг чтения Малюты. А Ореанды?

—Что тебе известно обо мне? — осведомился он, сузив глаза. — Ты упомянула именно эту вещь. Я не верю в такие совпадения... Кто рассказал тебе? Никто ничего не знает про Ореанду. Никто, кроме меня.

— Ну, а раз так...

Даниэле стало легко. На лице ее заиграла едва заметная улыбка. Она почувствовала, что стоит на верном пути. Она услышала это в его вдруг ставшем неровном дыхании.

— Из этого следует лишь то, что мне некого было расспрашивать про вашу жену.

— И тем не менее ты что-то знаешь! — Он схватил Даниэлу за руку, точно хотел силой вырвать из нее признание.

— Да, я знаю, что Ореанда была удивительно красивой. Сколько силы...

— Сила... Да, сила... Это так не похоже на женский характер.

Даниэла хотела лишь сказать какой-нибудь комплимент относительно выражения лица Ореанды на снимке, но, однако, позволила Малюте так неожиданно закончить свою фразу. Теперь главным было для нее держать противника на крючке и подбрасывать ему все новую и новую наживку.

— Я думаю, вряд ли можно сыскать вторую такую женщину, — тихо промолвила Даниэла, чувствуя, что она уже недалека от заветной цели. — Она была такой особенной, неповторимой.

— Неповторимой... Особенной... — Его глаза округлились, словно от удивления. — О да, у нее было немало особенностей. Она являлась центром собственной вселенной. — Казалось, холодное, яростное свечение исходило от его лица, выражение которого так страстно хотела разгадать Даниэла. — Все становится иначе, когда я возвращаюсь в Москву. Там я снова могу дышать свободно.

— Значит, вы будете любить ее вечно.

— Нет! — внезапно он оживился и сжал ее руку с такой силой, что Даниэле стало больно. — Ореанда! — в этом отчаянном возгласе звучали не столько любовь и тоска, сколько злоба и страх. — Она будет жить вечно.

— Но ведь она умерла. Она уже девять лет как мертва.

Его глаза лихорадочно заблестели.

— Сгорела... Я сам видел труп, когда его вытаскивали из пепелища. От нее остался один обгоревший скелет. Одна рука отвалилась. Я помню ужасный оскал черепа, пустые глазницы. Неужели это была она? Неужели это была Ореанда?