Он неожиданно повернулся к ней.

Она кивнула.

— Таковы законы природы.

Оставаясь в тени возле тяжелых парчовых занавесок, он изучающе смотрел на Даниэлу своими темными глазами.

— Да, видимо, так оно и есть. Уж кому-кому, а нам-то это следует знать, а? Нам, кому на каждом шагу приходится иметь дело с законами и кто стоит на их страже. Кстати, Даниэла Александровна, как по-вашему, кто создает законы в этом мире? Человек? Или, как вы изволили выразиться, природа? — Не сводя глаз с Даниэлы, он поднес к губам чашку и сделал глоток. — Не является ли в таком случае природа всего лишь завуалированным, так сказать, названием Бога?

Даниэла почувствовала, что волосы зашевелились у нее на голове. “Олег Малюта, рассуждающий о Боге? Да, такого ей не привиделось бы даже в самом диком сне! Она совершенно не представляла, что кроется за его словами, и поэтому предпочла промолчать.

— Кто создает этот мир, Даниэла Александровна? Родился ли он в пламени гигантского взрыва некой безмозглой гигантской материи? Взрыва, в результате которого бесчисленные космические обломки вроде нашей Земли понеслись по своим орбитам? Или вы усматриваете во всем этом творческое вмешательство божественной воли?

— Вас интересует мое мнение? — осведомилась Даниэла. — Или вы просто перебираете возможные варианты?

Малюта вышел из тени.

— Я хочу знать, во что вы верите. — Внезапно дистанция, разделявшая их, сократилась до одного шага. — Мне интересно, видите ли вы в начале всего сущего проявление, ну назовем это так, высшего разума?

— Конечно, вижу, — ответила она без малейшей запинки. — И этот Бог был коммунистом.

Ее слова не вызвали у Малюты приступа веселья и смеха, которые она ожидала услышать. Напротив, он нахмурился и посерьезнел еще больше.

— Я нешучу, Даниэла Александровна. — Она недоумевала, куда он клонит и какую новую ловушку готовит для нее. — Мне надо знать, веруете ли вы. И если веруете, то не находите ли утешения в своей вере?

— Я сказала глупость, — сказала она. — Разумеется, у Бога нет ничего общего с коммунизмом.

— Стало быть, вы все же верите в него. — Он придвинулся к ней еще ближе.

— Я — коммунист, — возразила она. — И, значит, у меня тоже нет ничего общего с Богом. И тут он все-таки рассмеялся.

— Если Он существует, в чем я лично сомневаюсь, то у Него есть нечто общее с каждым из нас. — Малюта, опустив глаза, уставился в свою чашку. Грустное настроение, казалось, вновь овладело им. — Мне необходимо спросить вас вот о чем, Даниэла Александровна. В вашей жизни случалось что-либо необъяснимое?.. Нечто такое, что не поддавалось бы до конца вашему пониманию?

— Я не совсем хорошо понимаю, о чем вы говорите, товарищ министр?

Малюта поднял голову. Их взгляды скрестились.

— Я говорю о горе... О трагедии...

Даниэлу вдруг осенило, что он намекает на ужасную смерть жены. Она знала, какого ответа Малюта ждет от нее, и поэтому соврала:

—Да.

— И?..

— Что — и?

— Не думали ли вы... — Он вдруг осекся, словно устыдясь того, что собирался сказать. Но затем все же промолвил с усилием: — Не думали ли вы, что эта трагедия совершилась по воле Бога?

— Для верующего человека все происходит по Божьей воле.

— Тогда как же понять... трагедию, длящуюся целую жизнь?

— Ее понять нельзя, — Даниэла вспомнила, что сказал ей дядя Вадим после смерти матери. — Невозможно. Можно только разрешить ее.

— Разрешить? — он произнес это слово так, точно слышал его впервые в жизни.

— Да. Разрешить ее в своей душе. Обрести внутренний мир. Тогда боль отступает навсегда.

Малюта закрыл глаза. Его губы чуть заметно шевелились, будто он молился про себя. Впрочем, скорее это было лишь секундное замешательство.

— Понятно, — пробормотал он наконец. — Внутренний мир... Надо полагать, у вас крепкий сон.

— Простите?

— Вы хорошо спите?

—Да.

— И вам снятся сны?

— Иногда.

— Только иногда, — с завистью заметил он. — А я вот вижу их каждую ночь.

Внезапно отвернувшись, словно прекращая разговор, он подошел к проигрывателю и поставил пластинку Чайковского. Раздались первые такты “Лебединого озера”.

За окном уже стемнело. Пелена туч рассыпалась на отдельные куски, и между ними проглянула бледная луна. Глядя на серебристую дорожку, протянувшуюся по поверхности воды, Даниэла ясно представила себе волшебное превращение лебедя в человека, очаровавшее охотника из балета Чайковского.