Усиба всю жизнь боролся с американцами, однако одержимость, которая теперь редко встречалась, была для него тяжким крестом. Но и те, кто подгонял моральные принципы к системе своих взглядов, были обречены.

Ему сразу вспомнились Кодзо и Тёса. Усиба верил, что мораль должна быть абсолютной, как догмы канрёдо или буддизма, по которым жил мир и расцветало человеческое сердце, иначе это будет не жизнь, а так — существование, подобное существованию органа, законсервированного в формальдегиде.

Усиба думал, что Тёса извлечет урок из всего происшедшего с Кодзо, но Тёса был упрям. Кроме того, в нем сохранилась еще юношеская самонадеянность, и он считал, что бедствия и смерть можно удержать на расстоянии вытянутой руки простым усилием воли. В этой самоуверенности Усиба не усматривал ничего, кроме опасности, и у него не было ни малейшего желания быть втянутым в водоворот событий, который будет вызван безответственным поведением Тёсы.

Усиба смотрел сквозь тонированное стекло автомобиля, но не замечал великолепия толпы, фланирующей по Омотэсандо, одному из самых широких и красивых проспектов Токио. Он был погружен в собственные мысли, думал о Тёсе и Акинаге, о том, как сильно изменилось его настроение после покушения на жизнь кайсё, которое вынудило Оками спасаться бегством.

У Тецуо Акинаги был солидный бизнес в Токио, но самой любимой отраслью для него оставалась торговля через сеть мелких магазинов и лавочек. Это при его прямом участии они, размножившись, рассыпались по всему городу. Сейчас он занимался «Большими белыми людьми».

Неожиданно для Усибы автомобиль остановился. Водитель открыл для него заднюю дверцу, и он вышел, внезапно почувствовав в горле исторгнутую желудком непереваренную пищу.

Предприятие «Большие белые люди» находилось в Харадзюку, неподалеку от Мэидзи Сиринэ. Пройдя по оживленной улице, Усиба зашел в дом. «Большие белые люди» специализировалось на стирке нижнего мужского белья. Заплатив за месяц вперед, клиент получал ключ от одного из множества ящиков, размерами и формой напоминающих ящики в любом почтовом отделении. Клиент платил сто иен, но зато, сунув в ящик грязное белье, через сорок восемь часов получал его чистым и аккуратно выглаженным. Как говорил Акинага, бизнес этот быстро развивался, потому что часто стали воровать белье, развешанное для просушки.

— Кто бы мог подумать, что такое будет? — усмехнулся Акинага. — Но тем не менее, мне это пошло на пользу — предприятие приносит хороший доход и выгодно: белье остается в сохранности.

Усиба и Акинага разговаривали в одной из задних комнат «Больших Белых Людей». Воздух был пропитан запахом моющих и отбеливающих веществ, здание сотрясалось от мощного грохота машин.

Акинага разливал чай. Сидели они в низких креслах около коротконогого столика. Эта современная мебель была сделана в Японии и удивительным образом сочетала в себе традиционное японское чувство прекрасного и европейский вкус.

На столике стоял телефон и маленькая тарелка с лепешками, сладость которых должна была нейтрализовать горечь матя, зеленого чая. Мужчины, поглощенные ритуалом чаепития, не разговаривали. После того как с чаем было покончено, та же молоденькая женщина, которая принесла чай, убрала столик.

Когда они остались одни, Усиба сказал:

— Мне необходимо серьезно поговорить с вами.

Акинага слегка наклонил голову — это был единственный жест, которым он выразил удивление.

— Для меня это большая честь — то, что вы пришли ко мне, дайдзин, — с почтением произнес он. — До меня недавно дошли слухи, что Тёса что-то замышляет, но он часто поступает поспешно и необдуманно. — Всегда сдвинутые брови Акинаги слегка поднялись, как будто он говорил о капризном ребенке. — Не сотворил ли он и на этот раз какую-нибудь глупость? — Эти слова он произнес таким тоном будто ждал, что у него попросят тряпку, чтобы вытереть зад ребенку после случившейся маленькой неприятности.

— Кажется, он каким-то образом заручился поддержкой нового оябуна Тати Сидаре для того, чтобы уничтожить Николаса Линнера.

Казалось, у Акинаги сейчас отвиснет челюсть, но он лишь сильней нахмурился, между его бровями пролегли две вертикальные складки.

— Так. Это самое невероятное, что только можно придумать. Я ведь предостерегал его от подобного безумства, Но, кажется, Тёса теряет голову, когда речь заходит о Николасе Линнере.

— Видимо так, — уныло проговорил Усиба. — Неужели Сидаре так легко мог поддаться давлению?

Акинага пожал плечами.

— Несомненно. Он хорошо соображает, честолюбив, но молод. Его наставником был оябун из Кумамото. Это же захолустье! У него нет того авторитета, который был у Кодзо, и понадобится время для того, чтобы его приобрести: наверное, Сидаре решил, что будет лучше, если он начнет согласовывать действия своего клана с действиями клана Тёсы. Он начнет поддерживать с ним постоянный контакт и в итоге попадет под его влияние. — Акинага сменил положение своих костистых рук на столе. — В конце концов Тати поймет, в какую ловушку попал, но будет поздно — он потеряет контроль над Ямаути. Тёса приберет его к рукам.

Боль в желудке Усибы вспыхнула с такой силой, что он вынужден был прижать его рукой под столом.

— Для того, чтобы никто не присваивал себе власть, Микио Оками и создал тайный совет, — сказал он. — Кайсё поставил перед собой цель: прекратить бесконечную войну между главными оябунами. Но, кажется, теперь, без Оками, чтобы привести вас в чувство, нужна война.

— На это мне нечего сказать. Нам нужно воздействовать и на Сидаре, и на Тёсу, но по-разному.

Усиба склонил голову, покоряясь неизбежному.