Почему одни уезжали, а другие оставались? Не знаю. У Каина дела шли успешно. Он опытный, искусный мастер, он преуспел бы везде — почему он все же решился ехать? А Нили? Раздражительный, не уверенный в себе, всем недовольный — и тем не менее у него хватило воли порвать все узы и двинуться в путь.

В истории не было передвижения, подобного этому.

Многим было суждено погибнуть от рук индейцев, умереть от болезней, жажды, голода и холода. Они гибли, а поток все не иссякал. Он тек на Запад, одолевая песчаные бури, метели, разлившиеся реки. Истощалось их имущество, взятое в путь, — при них оставалось лишь то, что нельзя отнять — привязанность к семье, к закону, церкви и школе, и еще — их независимость. Возможно, единственной их движущей силой — осознанной или нет — была любовь к свободе…

Моя новая работа состояла в поддержании порядка. К власти я не стремился, не хотел никого держать в узде, я хотел лишь одного — чтобы в нашем городе наступил покой.

Без понимания невозможно жить. Понимание — это компромисс. В этом слове нет ничего непристойного. Компромисс — краеугольный камень цивилизации, так же как политика — искусство сделать цивилизацию действенной. Люди никогда не смогут думать одинаково, поэтому каждый должен быть готовым сдать позиции хоть на самую малость, чтобы избежать вражды и войны. Когда мужчина сходится с женщиной и они приспосабливаются друг к другу — это ведь тоже компромисс. Тот, кто без сомнений и колебаний твердо отстаивает свои принципы, чаще всего — просто круглый дурак, фанатик. И пока он носится со своими принципами как курица с яйцом, другие успевают согласовать свои интересы и взгляды и двинуться вперед…

Я медленно шел по городку. Я был настороже, но так и не встретил ни Финнерли, ни Паппина, ни Троттера. Обойдя круг, я вернулся в салун. Там сидел Колли Бенсон. Я присел к нему за столик и угостил его пивом.

— Ты еще здесь? — спросил я.

— Хочешь, чтобы я отсюда убрался? — ухмыльнулся он.

— Нет. Хочу, чтобы остался, — и, поймав его удивленный взгляд, сказал: — Ты честный парень, Колли. На тракте у нас случилось недоразумение, но ты не допустил, чтобы твое ко мне отношение повлияло на общее суждение обо мне. Такие люди нужны в нашем городе.

Он смутился, потом рассмеялся.

— Шафтер, если я тут останусь, могут случиться разные неприятности. Я не подарок, и мы с тобой оба вооружены.

— Головы у нас с тобой тоже есть. Там, на дороге, ты показал, что у тебя с головой все в порядке, Колли. Многие в такой переделке поплатились бы жизнью. Тот парень в кустах держал тебя на мушке, а лучшего стрелка, чем он, на западном берегу Миссисипи не сыскать. Ты поступил разумно. Ведь ты не испугался, просто все взвесил и принял решение.

— Я ведь собирался отнять часть твоего стада.

— Это так. Но, если бы я тебя нанял за ним присматривать, оно было бы в целости и сохранности. Ты не вор, Колли.

— Но я украл немало скота.

— Многие на Западе этим занимались, пока не сообразили, что это неправильно. Подумай, Колли. Возможно, мне понадобится помощник. Городу нужны люди, которые любят драться, но понимают, когда это необходимо, а когда — нет.

Я поднялся по склону к дому Рут Макен. Она поливала цветы.

— Все ли в порядке?

— Все тихо, — сказал я. — Мне стало любопытно, что же еще осталось в вашем сундуке с книгами. Мне нечего читать.

Мы пошли в дом.

Я выбрал «Демократию в Америке» де Токвилля и «О свободе» Джона Стюарта Милля — она была издана незадолго до того, как мы отправились на Запад. Еще я взял «Покорение Гранады» Вашингтона Ирвинга.

Когда мы пили кофе и разговаривали, постучался и вошел Генри Страттон, а потом и Дрейк Морелл.

Они стали говорить о дальних городах, которых я никогда не видел, о своих общих знакомых или о людях, известных им обоим понаслышке, о книгах и пьесах, о музыке и актрисах, политике и политиках. Я слушал и все думал о том, как ничтожно мало я знаю сам.

Страттон пришел сюда с каким-то пакетом под мышкой.

— Кстати, — сказал он, — завтра я уезжаю и подумал, вдруг вам это будет интересно. Тут газеты. Некоторые я привез с собой, другие мне прислали.

Газеты были из Нью-Йорка, Бостона и Филадельфии. А одна — аж из самого Лондона.

Я прикасался к их страницам и думал о том большом мире, про который я так мало знал.

А еще я думал — интересно, где же сейчас находится Нинон?

При первой же весточке, что стадо приближается к городу, все высыпали на улицу. Это было на третий день после выборов. Впервые мы, основатели города, и новые приезжие, словом, весь городской народ, объединились в общей радости. Появление стада означало, что зимой у нас будет мясо. А еще — от этого стада могут пойти и другие стада, и в городе появится новый промысел.

Боб Харвей, владелец дойных коров, тоже вышел посмотреть.

— У меня уже вдоволь молока, я начинаю его продавать, — сказал он мне. — Вашей семье оно понадобится?