Огромные и могучие, ни одного из них, кто был бы ниже двух метров, с бугрящимися мышцами, больше напоминающими валуны. Кто зеленого цвета, кто коричневого, их объединяли изукрашенные белой краской оголенные торсы и лица. У некоторых крест на крест, пересекая покрытую шерстью грудь, висели патронаши, но большинство, как и главарь, морда которого была изуродована ожогом в форме детской ладони, держали в руках небольшие топоры.

Ардан, вжавший недавно спусковой крючок, уже больше не помнил себя.

Как раньше, когда-то давно, он спрыгнул на землю.

Ему мешала дурацкая вторая шкура, которую кто-то нацепил на него. Он поднял лапу и сорвал её с себя, подставляя ветрам широкой степи испревшую шерсть загривка. Его бок терзала рана, еще не зажившая с прошлой охоты, но это нисколько не заботило охотника.

Он повел носом по ветру. Пахло испуганным зверьем, бившим копытами землю, испуганными людьми, кричащими что-то позади него, и пахло охотниками, пришедшими забрать его жизнь.

Но они ошиблись.

Это он заберет их жизни.

Таков закон охоты.

Он погрузил когти в землю и оскалил клыки.

Его не заботило происходящее.

Он не обращал внимание на Цасару, которая схлестнулась в битве с единственным одетым орком. В балахоне, с посохом, выточенным из костей, он шептал что-то, потрясая бусами, сложенными из черепов животных и людей. И с каждым его словом в реальность вторгались силы, которых здесь не должно было быть.

Бестелесные призраки и вспышки фиолетового огня окружили Цасару, а та все с тем же не выражающим эмоции лицом, провела ладонью по кромке своего клинка. Её черная кровь коснулась лезвия и то запылало тьмой.

Охотник не видел, как легко главарь орков отбросил в сторону Йонатана и тот упал среди десятка степняков, начав с ними лютую сечу, в которой сложно было уследить, где заканчивался Плащ и начинались его противники.

Он не слышал канонады ружей, выпускавших сталь и смерть куда-то в ночь. Не чувствовал запаха пороха.

Он лишь ниже прижался к земле, призывая ту помочь ему в охоте и не сводил взгляда с шеи своей добычи, возомнившей, что может порочить имя ушедшего к Спящим Духам охотника.

— Я сожру твое бьющееся сердце! — раздался дикий рев.

Орк на это лишь развел в стороны руки, сжимавшие топоры и широко улыбнулся. Словно только этого он и ждал все эти годы.

— Orak Han-da! — прогремел он.

Охотник подобрался и, уперев задние лапы в землю, оттолкнулся. Его тело было легким и сильным. Прошли те зимы, когда он страшился схваток с другими охотниками. Когда был юн, слаб, а его когти и клыки не могли пронзить чужой плоти.

Охотник не видел и не знал, что он оставался таким же, каким и был с утра — подтянутым, высоким, с сухими мускулами, но человеком. Человеком, окутанным плотным синим дымом, тянущегося над горящей под его ногами землей. Не видел, как дым оформлялся в очертания барса. И как поменялся цвет его глаз с янтарного, на синий.

Окутанная дымом фигура охотника мелькала по залитой лунным светом степи, и каждый мускул на его теле буквально взрывался таящейся в них силой. При каждом шаге за ним взвивались облака пыли, улавливая тусклый свет и создавая призрачную иллюзию бегущего среди горных вершин барса. Белые и черные полоски на его «шерсти» словно мерцали и танцевали, сливаясь со звездным полотном над головой.

Прямо на его пути стоял орк, крепко державшийся на ногах и казавшийся неподвижной глыбой. Парные топоры в его могучих руках выглядели двумя изогнутыми клыками, на гранях которых кипела смерть. Орк раздувал ноздри, спокойно следя за стремительным хищником, кружившим вокруг него.

Наконец, с гортанным ревом барс сделал выпад, целясь в незащищенный бок орка. Но тот, с удивительной для своих размеров ловкостью, парировал удар плоскостью топора, отклонив траекторию полета когтистой лапы. Ветер, поднявшийся от удара, взъерошил «шерсть» барса, и тот отскочил в сторону, чтобы опять бросится в атаку.

Охота только начиналась.

Выпады охотника сверкали вспышками синего сияния, а каждый его удар оставлял в воздухе маленькие кристаллики льда, которые тут же исчезали в пламени горящей под его ногами земли.

Атаки охотника были неумолимы: удар по ногам, выпад в сторону горла, стремительный рывок за спину противника. Каждое движение, каждый рывок, каждый удар оказывался рассчитан с такой точностью, что от них буквально невозможно было уклониться.

И добыча и не уклонялась.