Снова и снова Йеруш велел себе немедленно собрать мысли в кучу, мотал головой, бросал перо наземь и брызгал лицо водой из фляжки. Снова и снова упрямо заставлял себя читать записи, строчку за строчкой — но лишь для того, чтобы спустя полстраницы обнаружить, что решительно не помнит, о чём только что прочитал и что мог бы в связи с этим сделать. И снова осознавал себя уставившимся вдаль бездумным взглядом и наблюдающим картинки в своей голове, и снова картинки эти были невесёлыми. Или же Йеруш вдруг понимал, что уже какое-то время смотрит в одну точку и изо всех сил прислушивается, изо всех сил ищет среди ленивых звуков этого сонного дня другой звук, не ленивый и не сонный — хлопанье гигантских крыльев или бессловесное, до печёнки пробирающее пение, или шелест листвы под лёгкими шагами.

Несколько раз Йерушу казалось, что он слышит за спиной эти шаги — летяще-танцующие, и каждый раз он упрямо не оборачивался на шелест, а потом шелест стихал и Найло досадовал, что не обернулся. Однажды он ясно ощутил на своей щеке едкую щекотку — из леса кто-то глядел, глядел на него неодобрительно или досадливо. Йеруш снова не обернулся и снова потом корил себя за это. А едва заметное шевеление воздуха принесло из леса длинный светлый волос — сильно блестящий, скорее соломенный, чем золотистый.

Рохильда тоже всё не появилась, хотя обещала прийти в сонное послеобеденное время, и разве сейчашнее время всё ещё недостаточно сонное? Оно умудрилось разморить даже Йеруша Найло! А вдруг бой-жрица не придёт, передумает, побоится рассказать ему эту историю — ну не зря же она столько времени отказывалась говорить про драконов хоть что-нибудь внятное! Да, она решила, что всё-таки должна рассказать её Йерушу — но вдруг передумала?

Но она не передумала. О приближении Рохильды Йеруша оповестил хруст веток под уверенными широкими шагами и сонно-ворчливое кряхтение кряжичей. Когда монументальная фигура в короткой голубой мантии выплыла из-за его шатра, Найло едва не подпрыгнул, едва не завопил «Как я рад тебя видеть!» и не бросился обнимать бой-жрицу. Но это было бы уже очень-очень-очень слишком.

Осознав, что чуть не кинулся к Рохильде, Йеруш мысленно отвесил себе пинка. Отложил бумаги, развернул плечи, заставил себя разжать зубы и подвигал туда-сюда языком, чтобы немного размягчить голос. Смотрел, как она подходит, массивная, серьёзная, исполненная сознания своей важности.

Найло всегда немного терялся перед такими людьми, уверенными в собственной значимости, принимающие её как данность вроде пары рук и ног. Йеруш от души завидовал таким людям. Завидовал уверенности, с которой они несут себя миру, тому невозмутимому упорству, с которым они заявляют свои притязания на других людей и эльфов, на чужое время, внимание и прочие важные ресурсы, посягать на которые у Йеруша обычно не хватало самоуверенности.

С неожиданной ловкостью опускаясь наземь рядом с эльфом, бой-жрица прошептала очень-очень тихо, так, что он вынужден был наклонить голову, приблизить ухо к её губам, чтобы услышать:

— Вот, Йерушенька, решилась я. Поведаю тебе, поведаю про то, про что вслух не говорят. Время сейчас подходящее, тихое, сонное.

Бой-жрица размашисто отёрла блестящий лоб предплечьем, оставив влажную полосу на голубой мантии, покосилась на кряжичи и пронзительным шёпотом добавила:

— Авось Лес и не услышит.

***

Негромким монотонным голосом, то и дело умолкая, непрестанно оглядываясь и перескакивая с одного на другое, Рохильда принялась рассказывать историю о давних-давних временах, когда Старый Лес был молод, слаб и восторжен. Про лес и его друга Перводракона, который пришёл из глубины подземных нор, когда тоже был совсем мал и юн. И было видно, что одни слова Рохильда говорит от себя самой, а другие слова — чужие, когда-то заученные ею. Что она не помнит в точности всех чужих слов и связывает их своими, хотя старается при этом сказать своих как можно меньше, словно снимая с себя всякую ответственность за эту историю.

Рохильда рассказывала, как к маленькому лесу, который возник когда-то давно на левобережье Джувы, пришёл маленький дракон — первый дракон, которого увидел надземный мир, и потому прозванный Перводраконом, хотя у него было и настоящее драконье имя, которого уже никто не вспомнит. Юный Лес и маленький дракон подружились, потому что были совсем одни в большом-пребольшом мире, который им ещё предстояло узнать, а ведь узнавать мир вдвоём — значительно веселее, чем поодиночке.

Лес не мог путешествовать вместе с драконом, зато лес умел его ждать, любил слушать истории и умел слушать их, как никто другой. А ещё лес мог сохранять в себе кусочки воспоминаний дракона, маленькие кусочки его приключений из разных краёв и земель.

Дракон путешествовал по разным землям, сперва самым ближним, а потом всё более далёким, но отовсюду возвращался к своему другу лесу, нёс ему истории и всякие интересные вещицы из чужих краёв. Дракон приносил Юному Лесу семена удивительных растений, и они прорастали в любопытной питательной почве. Перводракон приносил своему другу редких животных из заморских краёв: крылатых и зубастых, похожих на живые грибы и ягоды, похожих на тощих птиц и не похожих не на что.

Юный Лес бережно сохранял и умножал кусочки воспоминаний, которые приносил Перводракон из разных краёв: редкие деревья, грибы, ягоды и необычных зверей. Лес слушал истории о путешествиях Перводракона, снова и снова прося повторить их: Лес был жаден до знаний, но не мог пойти за ними сам, потому он старался добыть каждую крупицу знаний у того, кто готов был ими делиться. И дракон с удовольствием пересказывал свои приключения вновь и вновь, бродя в своём человечьем обличье среди кряжичей — проросших кусочков собственных воспоминаний.