— В лесу волки, — сказал осел. — Голодные волки. Не бросай меня здесь.

— Не бойся, волки далеко.

— Волки близко, я чую их запах. Ты залезешь на дерево, а я буду тут внизу стоять, и что я стану делать, если они придут?

— Станешь делать, что я скажу!

— А если ты скажешь глупость?

— Все равно. Потому что я человек. Зря я тебя разговаривать научил.

— Это тебя зря разговаривать научили, давно я от тебя разумного слова не слыхал, да и в жонглировании ты сноровку потерял. Того и гляди у тебя нога с каната соскользнет. Не тебе мной командовать!

Тогда Тилль в раздражении полез на дерево, а осел в раздражении остался внизу. Тилль столько раз уже спал на деревьях, что это давалось ему легко — нужен только толстый сук, веревка, чтобы к нему привязаться, и хорошее чувство равновесия, да еще, как для всего в этой жизни, нужен опыт.

Полночи он слышал, как ругается осел. Пока не взошла луна, он все ворчал и бормотал, и Тилль жалел его, но что же было делать, если стемнело, ночью идти нельзя. И Тилль заснул, а когда проснулся, осла на месте не было. И волки тут были ни при чем, уж он бы заметил, если бы приходили волки; очевидно, осел решил, что он и сам о себе позаботится, без чревовещателя.

А про жонглирование Ориген был прав. Здесь, в Брюнне, перед собором, Тилль уронил мяч. Он сделал вид, что так и был задумано, скорчил такую рожу, что все захохотали, но на самом деле тут не до шуток, это может случиться снова — и что, если в следующий раз это, действительно, будет нога на канате?

Впрочем, ему повезло: об этом беспокоиться больше не приходилось. Похоже, им отсюда было не выбраться.

— Похоже, нам отсюда не выбраться, — говорит Маттиас.

А ведь это Тилль подумал; верно, его мысли в темноте забрели в голову Маттиаса, или наоборот, кто знает. Вокруг появились огоньки, роятся светлячками, но их нет, Тилль это знает, он видит огоньки, но видит и все такую же беспроглядную тьму.

Маттиас стонет, а потом Тилль слышит звук, будто кулаком ударили по стене. Маттиас отпускает первосортное ругательство, Тилль такого еще и не слыхал. «Надо запомнить», — думает он, и тут же забывает, и спрашивает себя, уж не выдумал ли он это ругательство сам, но если и выдумал, то что выдумал? Не помнит.

— Нам отсюда не выбраться, — повторяет Маттиас.

— Заткни свою дурацкую глотку, — говорит Корфф. — Отыщем кайло, выкопаемся, Бог поможет.

— С чего бы это он стал нам помогать? — спрашивает Маттиас.

— Лейтенанту вон тоже не помог, — говорит Тилль.

— Я вам обоим черепа раскрою, — говорит Корфф. — Тогда вы точно не выберетесь.

— Ты вообще почему в саперах? — спрашивает Маттиас. — Ты же Уленшпигель!

— Заставили. Не сам же я сюда вызвался! А ты почему?

— Тоже заставили. Хлеб украл — меня в цепи, раз — и все. Но ты? Как это случилось? Ты же знаменитость! Как это такого да заставили?

— Здесь внизу знаменитостей нет, — говорит Корфф.

— А тебя кто заставил? — спрашивает Тилль Корффа.

— Меня никому не заставить. Кто хочет Корффа заставить, тому Корфф глотку перережет. Я был барабанщиком у Кристиана Гальберштадтского, потом подался мушкетером к французам, потом к шведам, только они не платили, так я обратно к французам. Потом по моей батарее так вмазали, как вам не снилось, прямо по середке, весь порох как шарахнет, пожар навроде конца света, но Корфф успел кинуться в кусты, Корфф выжил. Потом к императору хотел, только им канониры не нужны были, а в пикинеры я больше не хотел, ну и давай в Брюнн, деньги у меня кончились, а саперам вроде лучше всех платят, ну вот я и в саперы. Три недели уже копаю. Так долго мало кто выживает. Только что я еще у шведов был, теперь вот шведов режу, а вам, сукины вы дети, повезло, что вас с Корффом засыпало, уж Корфф не подохнет.

Он хочет еще что-то сказать, но ему не хватает воздуха, он закашливается, и некоторое время царит тишина.

— Ты, скелетина, — произносит он наконец, — у тебя деньги есть?

— Ни черта у меня нет, — говорит Тилль.

— Так ты ж знаменитость. Разве бывает, чтобы у знаменитости денег не было?

— Бывает, если знаменитость — дурак.

— А ты дурак?

— Братец, будь я умен, разве я бы здесь очутился?

Корфф смеется. Тилль, зная, что никто этого не увидит, ощупывает свой камзол. Золотые в воротнике, серебро в планке с пуговицами, две жемчужины, вшитые в обшлаг — все на месте.

— Честно. Были бы деньги, я бы с тобой поделился.

— Ты, значит, тоже гол как сокол, — говорит Корфф.

— Ныне и присно, и во веки веков, аминь.

Все трое смеются.

Тилль и Корфф перестают смеяться. Маттиас продолжает.

Они ждут. Он все смеется.

— Заткнется он или нет, — говорит Корфф.

— Это из него ум выходит, — говорит Тилль.

Они ждут. Маттиас все смеется.

— Я был под Магдебургом, — говорит Корфф. — Мы осаждали, это еще до шведов, я тогда при императоре был. Когда город сдался, мы все тащили, все жгли, всех резали. Генерал сказал: «Творите что хотите»! Это не сразу выходит, знаешь, к этому сперва привыкнуть надо, что правда можно. Разрешено. Делать с людьми что хочешь.