— Но ты сказала…

— Я знаю, что я сказала, господин хороший. Он и вправду мой брат, да только я ему не сестра.

— Как это? — спросил Олеарий.

— Удивительное дело, правда, господин хороший?

Она посмотрела ему в лицо; ее глаза сверкали, ветер играл ее волосами. У Олеария пересохло в горле, и весь он ослаб так, будто заболел чем-то в пути.

— Не понимаете, да?

Она ткнула одного из акробатов пальцем в грудь:

— Приведешь музыкантов?

Он кивнул, опрокинулся вперед и на руках отправился прочь.

— Один вопрос.

Флеминг показал на осла, который спокойно щипал траву, изредка приподнимая голову и поглядывая на них матовыми звериными глазами.

— Как осел…

— Чревовещание.

— Но где прячется чревовещатель?

— У осла спроси, — сказала старуха.

— А ты кто? — спросил Флеминг. — Ее мать?

— Боже сохрани, — сказала старуха. — Я просто старуха. Никому не мать, никому не дочь.

— Да уж кому-то, верно, дочь.

— Ежели все, кому я была дочерью, поросли травой, то кому же я теперь дочь? Я Эльза Корнфасс из Штангенрита. Сидела себе перед своей лачугой, копала свой огородец, знать ничего не знала, тут явился Уленшпигель да еще вот эта, Неле, и Ориген с телегой, я крикнула, мол, бог в помощь, Тилль! Признала я его, да его и всякий признает. Тут он вдруг за поводья дергает, телега останавливается, а он мне и говорит: «Богу мы с тобой без надобности, езжай лучше с нами». Я не знала, что и думать, говорю ему: «Не след шутить со старухами, во-первых, они бедные да больные, а во-вторых, ну как хворь на тебя наколдуют». А он мне: «Тебе здесь не место. Ты из наших». А я: «Может, и была бы из ваших, да стара стала!» А он: «Все мы стары». А я: «Мне уж помирать скоро!» А он: «Всем помирать скоро». А я: «Вот возьму да и помру в пути, что делать станете?» А он: «Бросим у дороги — кто помер, с тем я больше не дружу». Тут уж я не знала, что ответить, и вот я здесь.

— Объедает нас, — сказала Неле. — Работает мало, спит много, и во всякой бочке затычка.

— Все так, — подтвердила старуха.

— Но память у нее! — продолжила Неле. — Длиннющие баллады знает, ни разу ни строчки не забыла.

— Немецкие баллады? — спросил Флеминг.

— Какие ж еще, — сказала старуха. — Испанскому не обучена.

— Прочти-ка! — сказал Флеминг.

— Заплатите, прочту.

Флеминг принялся рыться в карманах. Олеарий посмотрел наверх, на канат, и на секунду ему показалось, что на нем кто-то стоит, но нет, канат пустым болтался на ветру. Акробат вернулся, за ним шли трое с музыкальными инструментами.

— Возьмем дорого, — сказал первый из них.

— Идти с вами согласны, — сказал второй, — но хотим денег.

— Денег и золота, — сказал первый.

— И немало, — сказал третий. — Послушать желаете?

И не успев дать Олеарию ответить, они встали рядом и принялись играть. Один ударил по струнам лютни, другой раздул щеки и взялся за волынку, третий дробно ударил барабанными палочками, и тогда Неле откинула назад волосы и принялась танцевать, а старуха в ритм музыке начала читать балладу. Она не пела, просто говорила в такт, ритм ее речи вплетался в мелодию. Речь шла о паре влюбленных, которые никак не могли добраться друг до друга, потому что их разделяло море, и Флеминг опустился на корточки рядом со старухой, чтобы не пропустить ни слова.

В экипаже Кирхер держался за голову, спрашивая себя, когда же закончится наконец этот чудовищный шум. Он написал самую важную книгу о музыке, его слух был слишком тонок, чтобы выносить эту народную какофонию. Экипаж показался ему вдруг тесным, сиденье — жестким, а эта вульгарная музыка возвещала веселье, к которому причастны были все на свете, кроме него.

Он вздохнул. Тонкие, холодные солнечные лучи проникали сквозь щели между занавесками. Сперва ему показалось, будто то, что он видит, мерещится из-за головной боли и рези в глазах, и потом только он понял: не мерещится. Напротив него кто-то сидел.

Неужто настал этот час? Он всегда знал, что когда-нибудь ему явится сам сатана, но вот знамений почему-то не было. Серой не пахло, ноги у незнакомца были человечьи, и нательный крест на груди Кирхера не нагрелся. Очевидно, тот, кто сидел напротив него, все же был человеком, хоть Кирхер и не понимал, как он проник в экипаж. Он был невероятно тощ, глаза глубоко сидели в глазницах. На нем был камзол с меховым воротником, а ноги в остроносых туфлях он положил на сиденье — невероятная грубость. Кирхер повернулся к двери.

Человек наклонился вперед, почти нежно положил руку ему на плечо, а другой рукой задвинул засов.

— Хочу тебя кое-что спросить, — сказал он.

— У меня нет денег, — сказал Кирхер. — Ни с собой, ни в экипаже. Деньги там, у секретаря.

— Хорошо, что ты пришел. Я так долго ждал, думал уж, случая так и не представится, но ты знай: всякий случай когда-нибудь случается, вот что замечательно, когда-нибудь все случается. Вот я и подумал, когда тебя увидел: «Наконец-то я узнаю». Говорят, ты исцелять умеешь — знаешь, я тоже. Дом в Майнце, куда свозили чумных. Ну там и кашель, стоны, плач, а я им говорю: «У меня порошок есть, могу продать, он вас вылечит». Они, бедняги, давай кричать: «Дай, дай порошка!» «Мне его еще сделать надо», — говорю, а они: «Делай же, ну же, делай свой порошок!» А я: «Не так это легко, мне одной вещи еще не хватает, а чтобы я эту вещь получил, кто-то должен умереть». Тут они все притихли. Изумились. Молчат. Я говорю: «Кого-то из вас я должен убить, уж простите, из ничего ничто не возникает!» Я ведь, знаешь, и алхимик тоже. Как ты. Знаю тайные силы, целительные духи и мне тоже подчиняются.

Он рассмеялся. Кирхер уставился на него, потом потянул руку к двери.

— Не трогай, — сказал человек таким голосом, что Кирхер немедленно отдернул руку. — Вот я, значит, и говорю: «Один из вас должен умереть, а кто — это не мне решать, это уж вы сами». А они: «Как же нам решить?» А я: «Кто самый больной, того меньше всех жалко, так что поглядим, кто еще бегать может — хватайте костыли, бегите; кто здесь последним останется, того я и распотрошу». И представь себе, тут же дом опустел. Только трое мертвецов осталось. Живых ни одного. «Видите, — говорю, вот вы уже и не лежите при смерти, вот я вас и вылечил». Что, не узнаешь меня, Афанасий?