***

Муж вошел с влажными после мытья волосами, одетый по-домашнему: свежая белая рубаха, мягкие брюки из тонкой шерстяной ткани. Вместо привычных уже мне сапог – кожаные туфли, чем-то напоминающие мокасины.

– - Приветствую вас, барон Нордман.

Муж замер на пороге, с интересом оглядывая комнату, и восхищенно присвистнул:

– - Поздравляю вас, госпожа баронесса! Ваши таланты поразили меня в самое сердце!

Я засмеялась, подбежала к нему, обняла и, закинув голову, заглянула в глаза:

– - Рольф, правда, нравится?

Крепкие мужские руки чуть стиснул меня, а я ткнулась лицом в его рубашку, пахнущую свежестью и уютом. Где-то над моей макушкой прозвучал чуть сдавленный его голос:

– - Олюшка, радость моя, ты не представляешь, как много ты для меня сделала…

Еще с минуту мы постояли, обнявшись, а потом, со вздохом оторвавшись от Рольфа, я тихо сказала:

– - Пойдем ужинать. Я зато хорошо представляю, какой ты голодный.

Пусть еда и была самая простая, но сервирован стол сегодня был фарфором и серебром. В тему пришлась и белоснежная скатерть с вышитыми краями, и небольшая фарфоровая вазочка, в которую я поставила березовые ветки с первыми пробивающимися листиками.

Конечно, на улице еще бывают и метели, и снег лежит по пояс. Но ведро березовых веток я наломала почти сразу, как мы приехали, и оставила в тепле кухни у окна, время от времени доливая воду. Сейчас ажурная зелень не только служила украшением, но и давала ощущение весны. Клейкие листочки березы пахли чуть терпковатым и нежным запахом. Рольф даже аккуратно оторвал один из них, размял между пальцами и с удовольствием вдохнул аромат.

– - Знаешь, Олюшка, это, наверное, лучший ужин в моей жизни за последние годы, – с мягкой улыбкой сказал мне муж, отодвинув тарелку.

– - Пойдем посидим у камина, заодно ты оценишь новую обивку. И подушки там очень мягкие. Кроме того, я хочу тебе показать еще кое-что.

Это кое-что было тремя аккуратными коробочками из папье-маше, выполненными по технологиям палеха. К сожалению, выбор цветов был минимальный: до лета еще слишком далеко. А самое обидное, что лака для пропитки бумаги я нашла совсем мало. И тот пришлось выклянчивать за хорошие деньги у местного столяра.

Рольф с интересом покрутил в руках легкие шкатулочки, попытался поцарапать ногтем внутренность и с удивлением спросил:

– - Что за странное дерево, Олюшка? Они слишком легкие, но кажутся довольно прочными. Не помню, чтобы в наших землях была такая древесина.

– - Это не дерево, Рольф. Как ты думаешь, их можно продать?

– - Если бы у меня были лишние деньги, я с удовольствием купил бы такое своей жене, – с улыбкой ответил он и осторожно добавил: -- Конечно, смотря сколько такая стоит.

– - Это обыкновенная бумага, Рольф. Но чтобы шкатулки получались еще красивее, мне нужны краски. И мне нужен лак. Хороший, качественный лак. Эти коробочки не боятся влаги и будут служить очень долго. Заплатил бы ты за такую серебряную монету?

Рольф задумчиво почесал кончик носа, еще раз покрутил коробочки, открывая и закрывая крышки, и спросил:

– - А сколько она стоит на самом деле?

– - Я не знаю, сколько стоит бумага. Я не знаю, сколько будут стоить краски и лаки, но в любом случае себестоимость таких изделий не слишком высока. Конечно, точно я тебе не скажу, но думаю, что вместе с работой она будет стоить около четверти серебряной монеты.

Муж как-то странно мотнул головой и затих, что-то обдумывая. Я с некоторым волнением ждала его ответа: если ему не понравится моя идея, то эту башню мы будем восстанавливать еще долгие годы. Просто потому, что разрушенное хозяйство крестьян и обнищавший город будут поглощать все доходы. А моих личных средств было, увы, не так и много. Мне очень хотелось иметь независимый от мужа источник дохода, но я понимала, что если он скажет “Нет”, то ругаться я не стану. Буду думать о чем-то другом, более привычном этому обществу.

Не то чтобы я боялась разоблачения, но даже по поводу бумажных обоев мне пришлось врать и изворачиваться. Я сказала Рольфу, что натолкнулась на эту идею в монастыре, когда случайно уронила в воду лист бумаги. Высушить его не получилось: вода была грязная, зато комок, который я припрятала от монашек, чтобы не огрести наказание за неаккуратность, стал очень твердым, когда высох.

Именно поэтому, чтобы не завраться окончательно, я и не собиралась качать права. Понимала, что и так веду себя достаточно необычно для скромной воспитанницы монастыря. Но уговорить мужа мне все-таки хотелось. От волнения я даже встала с кресла, положила руки ему на плечи и спокойно объяснила: