«Фронтовой санбат» трудится днем и ночью, почти без роздыха. Падают с ног хирурги, засыпают на ходу медсестры, я едва успеваю что-то перехватить, сунуть в рот, и снова надо бежать. Сортировка ранбольных решает судьбы: кому жить, а кому… Кому нет. Есть те, кому невозможно помочь, но вот именно решать – это больно, невозможно больно.

Поначалу я еще плачу, перевязывая, сортируя… А потом все становится привычным – стоны, взрывы, «лаптежники», завывающие, казалось, над самой головой, боль и тоска. Я смотрю на «пожилого» солдата без ног, а он улыбается мне сквозь жуткую боль. Я же знаю, знаю, что ему очень больно! Как, как он нашел в себе силы улыбнуться мне?!

– Не грусти, сестренка, мы с тобой еще потанцуем, – говорит мне.

Я для них всех – «сестренка». Всегда очень нужная, очень важная. Несмотря на то, что мне больно за них, что я боюсь смерти, которая падает с неба, я понимаю… Не хочу уходить из этого сна. Будь моя воля – навсегда осталась бы здесь, среди этих настоящих людей, ведь для них я – очень близкий человек. И вот эти все люди, которым больно, находят в себе силы улыбнуться мне…

От осознания этого хочется плакать, но Фим, как будто почувствовав, начинает меня опять гладить. Несмотря на ту подушку, что укрывает эмоции, меня окатывает горячей волной. Я уже совсем ничего не соображаю, кажется, мной руководят одни инстинкты, не давая думать. Но внутри меня откуда-то прорастает понимание – мне это действительно нужно. Фиму это тоже нужно, учитывая, как он откликается на мои движения.

Чуть позже, уже лежа рядом и стараясь перевести дух, я слышу его предложение «игры». Кажется, мой мужчина нашел вариант, при котором Дионис не будет отслеживать каждое наше слово, ведь условия игры Фим озвучил. Почему-то игры могут быть какими угодно, ограничение только одно: не причинять непоправимого вреда.

– Мне снился лагерь, – говорит Фим. – У меня был шестизначный номер, вокруг оказалось полно детей…

Я слушаю его, не очень понимая поначалу, о чем он говорит. И тут меня будто ударяет – шестизначный номер! У нас-то четырехзначные, это значит… Будущее? Но Фим не останавливается, он рассказывает о Звездочке, при этом смотрит на меня так… Он смотрит на меня так же, как тот «боец» смотрел на хирурга – с надеждой и верой.

Затем наступает моя очередь, и я говорю о санбате, о сортировке, об улыбающихся мне бойцах. Там я «сестричка». Близкий каждому из израненных людей человек. Человек, а не самка, не животное! Пока рассказываю, вижу, что Фим косится на экран, стоящий на столе. Смотрю туда же и вижу зеленый ровный огонек. Не знаю, что это значит, отмечая, тем не менее – мой мужчина расслаблен, значит, все хорошо.

И вот тут я понимаю нечто иное. Мы с ним видим сны, проживая их. В этих снах и я, и он – разные. Нас зовут по-разному, возраст отличается ото сна ко сну, да и род занятий, но во всех снах мы люди. Не самец и самка, не хомо, а люди. И везде мы учимся бороться.

Странно, но его прикосновения я отлично чувствую и реагирую на них. В эти мгновения будто исчезает укрывающая эмоции подушка. Как будто то, что делает Фим, просто выключает ее. Мне уже не страшно. Точнее, я боюсь, но очень определенных вещей, а вовсе не в принципе всего, как было раньше. Что со мной происходит, я не понимаю.

– Фим, мы меняемся? – тихо спрашиваю его.

– Мы проживаем эти жизни, – отвечает он мне, и я задумываюсь.

В том недавнем сне я прикрикнула на суетившегося бойца, совсем не воспринимавшегося самцом. И там я не испугалась возможного наказания, потому что так было правильно. Боюсь ли я его сейчас? Попытавшись представить обычную стимуляцию, я почувствовала протест внутри себя, как будто кто-то или что-то требовало не дать этому свершиться.

Что же происходит? Откуда приходят эти сны – и сны ли это? Я же никогда не видела того, что происходит в моих снах. Очень много новых слов, новых терминов, нового опыта. Может ли такое быть? Спросить некого. Фим вряд ли знает сам, да и громко на эту тему разговаривать нельзя, конвертера я все-таки боюсь.

– Пойдем прогуляемся, – предлагаю я своему мужчине. – До зоны рекреации.

– Договорились, – кивает Фим, потянувшись за поводком.

Я хочу увидеть происходящее вокруг нас и оценить его с точки зрения нового опыта, ведь я многое слышала и видела во сне. Хотя «зона рекреации» так себе выбор, потому что это не только зона отдыха. Там же находятся и помещения для наказаний. Но мне важно это теперь увидеть, чтобы оценить свой страх. Не обманываю ли я себя?

Фим не забывает просить меня одеться, хотя мне было бы интересно провести именно натурные испытания своей решимости, но и его я обижать не хочу. Поэтому мы идем по коридору, расцвеченному желтыми вечерними огнями. Теперь-то я понимаю, что такое освещение создает полумрак и логики не имеет. Если мы на корабле – помещения должны быть хорошо освещены. Зачем тогда вечный полумрак в коридорах? Чтобы мы не могли рассмотреть стены?

Несмотря на вечернее время, здесь сидит совсем немного особей. Даже странно, на самом деле. В основном самцы с самками пялятся в большой экран. Глядя на них, я понимаю, что желаний у них как-то немного, но они такой жизнью вполне довольны. Можно ли их назвать людьми?

Комната рекреации – это просторное полукруглое помещение, в котором есть кабинки на двоих-троих, и можно взять различные напитки, только питание не предусмотрено. Здесь же проходят наказания, так что отдыхом это не назовешь. К тому же, оглядывая свежим взглядом места для наказаний, я понимаю неестественность устройства оных, но вот что именно царапает мой взгляд, осознать не могу.

Одно понимаю точно – я не боюсь. Помню, что мы среди врагов, но не боюсь – куда-то полностью исчез страх. Улыбаться, правда, тоже не могу, но от меня и не требуется – улыбающаяся самка это, скорее, исключение и может привлечь ненужное внимание.